На главную

Дэвид Ирвинг. Война Гитлера. Затмение
(развернуть страницу во весь экран)

"Затмение"

 

В документах есть несколько намёков на то, насколько долго, по представлению Гитлера, ему удалось бы отсрочить конец: например, он приказал Генеральному Штабу обеспечить Берлин средствами логистики, достаточными для того, чтобы продержаться двадцать дней, если город будет окружён. Если за это время между Сталиным и американцами не разразится открытый конфликт, его игра будет проиграна; это будет его "Затмение", если применить кодовое название, данное его одерживающими победу врагами послевоенной делёжке рейха.

15 апреля 1945-го документ, описывающий этот план, захваченный на западе, у британцев, был в его руках; его карты раскрывали, что Берлин должен стать анклавом в глубине русской оккупационной зоны, разделённый, как и сама Германия, на британский, американский и русский секторы.
То, что воодушевляло Гитлера, изучающего эти карты, так это тот факт, что американские передовые части, достигая Эльбы, уже вторгались в сталинскую зону, в то время, как русские законопослушно остановились вечером 15 апреля, дойдя до Санкт-Пёльтена в Австрии. Из "Иностранных Армий" пятнадцатого доложили, что русские офицеры тревожились о том, что американцы готовятся к атаке ("Мы должны "случайно" накрыть американцев нашим артиллерийским огнём" - говорили русские, - "чтобы дать им почувствовать плеть Красной Армии")

Снова и снова в течение следующих двух недель Гитлер вновь и вновь формулировал кредо, которое поддерживало его: "Возможно, другие" - подразумевая Британию и Соединённые Штаты, - "убедятся в том, что есть только один человек, способный остановить большевистского колосса, и это - я". Такова была причина ведения им во всех других отношениях безнадёжной битвы за Берлин.

До сих пор британцы были ослеплены своей ненавистью, но американцы неожиданно оказались более ответственными. В ночь на 17 апреля генерал СС Герман Фегелейн, представитель Гиммлера, информировал Гитлера о том, что

 


812

секретные переговоры в Швейцарии между генералом СС Карлом Вольфом и Алленом Даллесом привели к созданию проекта условий о сепаратном перемирии на итальянском фронте. Вражеский альянс теперь мог разлететься вдребезги. В три часа пополудни Гитлер послал за Вольфом и поблагодарил его.
Он попросил генерала не покидать Берлин до следующего вечера, чтобы дать ему время всё обдумать.
"Я благодарен Вам за то, что Вы преуспели в открывании первой двери на Запад" - сказал он. "Конечно, условия очень плохие". Но к пяти вечера состояние его духа снова окрепло. Прогуливаясь по саду канцелярии с Вольфом, Кальтенбруннером и Фегелейном, он развивал свои оптимистические теории. "Я хочу, чтобы фронт продержался ещё более восьми недель. Я жду, когда поссорятся Восток и Запад. Мы собираемся удерживать итальянские крепости любой ценой, и Берлин - тоже".

Франц фон Зоннлейтнер пришёл к Гитлеру за разрешением на отлучку - Риббентроп отправлял его на юг, чтобы позаботиться об итальянском золоте. Гитлер, скорее всего, знал, что не увидится больше с этим ветераном Австрийской Партии. Некоторое время, стоя в приёмной пустого первого этажа с его деформированным полом, они говорили о Зальцбурге, родном городе Зоннлейтнера.
Упоминание последнего о том, что корпуса бомб пробили купол кафедрального собора, стало для Гитлера сигналом к тому, чтобы искать убежище в архитектурной ностальгии: американцы, сказал он, разрушали великие архитектурные ценности Европы потому, что не имели никаких собственных.

Он упомянул о своём неуместном рыцарстве спасения Рима объявлением его открытым городом в июне 1944-го; ему пришлось поставить собственные войска в ещё худшее положение, когда он также спас знаменитый флорентийский Понте Веккьё; он отдал приказ об уничтожении казино в Остенде, сказал он, с крайней неохотой, чтобы пойти навстречу местному командованию береговым сектором.

Он вздохнул и утешил Зоннлейтнера: "Не сокрушайтесь - кафедральный собор Зальцбурга будет восстановлен, и очень скоро". Заметив недоверие со стороны дипломата, Гитлер продолжил: "Просто представьте колоссальные возможности, которые откроются перед нами после перехода от военного к мирному производству!" Они пожали руки и расстались.

Гитлер не позволял ни малейших проявлений пораженчества. Он отдал приказ об аресте своего бывшего хирурга, д-ра Карла Брандта за то, что тот отправил свою семью в Бад Либенштейн, где они попадут в руки американцев; 18 апреля Брандт был без проволочек приговорён к смерти.*


ОДНАКО, ЦЕЛЫЕ армии отдать под трибунал за малодушие невозможно. Цистресдорф пал перед русскими. Семнадцатого гауляйтер Август Эйгрубер телеграфировал


* Брандт пережил войну, и лишь для того, чтобы оказаться повешенным американцами в Ландсберге в 1947-м.

 

 

813

из Линца о том, что "нефтяные месторождения под угрозой"; на следующий день Восьмая Армия генерала Ганса Крейзинга спешно оставила их после уничтожения оборудования. Гиммлер докладывал Гитлеру, что в Австрии армия склонна отступать везде, хотя "Иван явно осторожный и уставший от войны". Это было вторым мотивом для Гитлера сделать Берлин своим последним пристанищем: показать пример своим генералам и тем самым восстановить среди них свой авторитет.
 

РУССКИМ БЫЛО устроено колоссальное кровопролитие. Шестнадцатого одна Девятая Армия Буссе уничтожила 211 танков, и ещё более 106 на следующий день на одерском фронте; смежная Четвёртая Танковая Армия генерала Фрица Грезера подбила соответственно 93 и ещё 140 танков на фронте Нейсе.
Линия фронта на участке Буссе всё ещё была неповреждённой, но возле Врицена русские особенно глубоко вбили клин в немецкие порядки. К юго-востоку от Берлина группа армий маршала Конева в первый же день разгромила два предмостных укрепления на Нейсе - фактически там, где Гитлер предвидел основную точку приложения сил русских, только под другим углом.

Русские танки уже приближались к Котбусу и реке Шпрее в Шпремберге: целью Конева, как и Жукова, явно был Берлин, а не Прага. Это давало Гитлеру времени меньше, чем он предполагал.

17 апреля Гитлер приказал взорвать мосты через автобаны и бросить все имевшиеся самолёты, включая реактивные Мессершмитты, для остановки неприятеля, дошедшего до Котбуса. На полуденном совещании он провозгласил: "На пути к Берлину русские терпят невообразимое кровопролитие!" После этого он задумчиво просидел далеко за полночь с Евой Браун и своими секретаршами, пытаясь убедить их и самого себя в том, что клин во Врицене является для атакующей стороны простой удачей.
Он начал обвинять генерала Хейнрици в кризисе на одерском фронте, называя его "медлительным, неповоротливым педантом, у которого отсутствует необходимый для работы энтузиазм".


ВОСЕМНАДЦАТОГО ШЛО яростное сражение за Зелов, расположенный на возвышенности, господствующей над зоной наступления русских. К вечеру он уже полностью находился в руках Жукова, и Гитлер узнал, что в контратаку была брошена лишь дивизия СС "Нидерланды" - добровольческое соединение, состоящее из голландцев.
Тогда он взорвался, и взорвался снова, когда узнал, что Геббельс отправил на одерский фронт пять батальонов совершенно несоответствующих этому "войск" берлинского Фольксштурма, хотя подобные войска должны были вступить в действие лишь как последний ресурс в обороне их собственных городков и деревень. Было достаточно здоровых

 


814

солдат, которых можно было туда послать, если бы только у них были орудия и боеприпасы.


ПЫТАЯСЬ ОСТАНОВИТЬ развитие паркинсонизма у своего пациента - дрожания конечностей, профессор Морелл на заре русского наступления назначил быстро увеличивающиеся дозы двух токсичных препаратов. "Так как тремор является разновидностью paralysis agitans (дрожательного синдрома)" - отметил он 15 апреля 1945-го, осмотрительно использовав латинское словосочетание, - "я пытаюсь повлиять на него кратковременными инъекциями Хармина и назначением Хомбурга-680. (Оба были препаратами, извлечёнными из белладонны, показанными только при паркинсонизме).
На следующий день он сделал ещё одну инъекцию Хармина и дал вечером одну каплю Хомбурга-680. Семнадцатого он попытался воздействовать двумя каплями и заметил некоторое улучшение. Он решил поднять дозировку. Настольный календарь Гитлера, найденный в сентябре 1945-го в руинах бункера, показывает, что Морелл оставлял ежедневные инструкции по применению препаратов против паркинсонизма, предписывающие к двадцать восьмому постепенное повышение дозировки до тринадцати капель (окончательный приём).

С этого времени и до самого конца Гитлер спал урывками и нерегулярно. После регулярных инъекций Хармина доктор записал восемнадцатого: "Тремор в левой руке несколько снизился, но вяло. Ночной сон возможен только с Темпидормом".

Дни перемежались нескончаемыми поступлениями плохих новостей, каждая из которых придвигала конец ещё ближе, чем предшествующая. Беспокойный и бледный, Гитлер, ненадолго выбираясь наверх, бродил вокруг убежища, затем сидел в телефонном коммутаторе или в машинном отделении, или навещал своих собак в их импровизированных питомниках за туалетами.
Ему нравилось сидеть в коридоре с одним из своих щенков у себя на коленях, молча наблюдая за проходящими офицерами.

В последнем донесении от группы армий Хейнрици от 19 апреля сообщалось, что между пятью и шестью часами вечера русские в Мюнхеберге, восточный Берлин и Врицене  - дальше к северу, окончательно вырвались на открытую местность. Огромные танковые силы хлынули в эти две бреши.
В  Мюнхеберге одни расчёты истребителей танков и самолёты уничтожили за несколько последующих часов шестьдесят советских танков, в то время как вся Девятая Армия в тот день - лишь двадцать два. "Исход битвы" - доложила в тот вечер группа армий Хейнрици, - "вот-вот будет решён".

Гитлер послал за д-ром Мореллом и по его распоряжению доктор решительно выпустил некоторое количество  крови из его правой руки, пока она не забила иглу и Мореллу не пришлось взять более толстую внутривенную

 


815

иглу. Хайнц Линге, камердинер, побледнел, глядя, как кровь струится в лабораторный стакан, но сострил: "Мой Фюрер, всё, что нам нужно сейчас - это смешать кровь с некоторым количеством жира, и мы можем выставить её на продажу, как колбасу из крови Фюрера!"
Гитлер в тот вечер повторил неприятную остроту Еве и секретаршам.

ПОЛНОЧЬ ПРИНЕСЛА с собой его пятьдесят шестой День рождения. Борман печально записал, что это "была не совсем обстановка, соответствующая Дню рождения". Гитлер попросил свой штат воздержаться от церемонии, но Ева Браун заманила его в приёмную, где он пожал руки адъютантам. Заур принёс масштабную модель 350-миллиметровой мортиры для коллекции Гитлера.
Гитлер немного поговорил с Геббельсом и Леем о своей решимости к обороне Альпийского Редута и Богемии-Моравии на Юге, а также Норвегии на Севере; затем он удалился попить чаю с Евой. Всю ночь после этого он лежал без сна, пока постучавший Линге не сказал ему, что наступило утро.

Генерал Бургдорф стоял за дверью. Он прокричал, что за ночь русские прорвались через группу армий Шорнера с обеих сторон Шпремберга; Четвёртая Танковая Армия пыталась заделать брешь путём контратаки. Гитлер просто ответил: "Линге, я ещё не спал. Разбуди меня на час позже обычного - в два часа".

Когда он проснулся, Берлин был под сильным авианалётом. Было 20 апреля 1945-го. У него было жжение в глазах; Морелл сделал ему инъекцию глюкозы, затем Гитлер некоторое время до ланча ласкал щенка вместе с Евой и двумя дежурными секретаршами - Йоханной Вольф и Кристой Шрёдер. Разговор не клеился.
Затеи, после ланча, они прошли по дощатому полу в Бункер Восса, чтобы бросить ещё один взгляд на модель Линца; он указал им на дом, в котором прошла его юность.

Накинув серый китель с поднятым воротником, он в сопровождении Геббельса поднялся по спиральной лестнице в сад канцелярии. Берлинский воздух был насыщен пылью и дымом от сотен пожаров. Короткая шеренга  новых членов Гитлерюгенда ждала награждения за храбрость; оператор заснял сцену его прохождения вдоль строя.
По периметру располагались блиндажи и штабели фаустпатронов в боевой готовности. Около музыкального зала ожидал инспекции небольшой парад войск из Курляндии. Гитлер извинился а то, что не может говорить достаточно громко, но пообещал, что победа достанется им и они смогут рассказать своим детям о том, что были здесь, когда она была окончательно завоёвана.

В тот день, около четырёх часов, он прошёл обратно в убежище, увидев небо в последний раз.

 


816

До начала основного военного совещания он позволил своим главным министрам по очереди официально поздравить его с Днём рождения. Фельдмаршал Кейтель обронил прозрачный намёк на то, что для фюрера наступило время покинуть этот город, но Гитлер прервал его: "Кейтель, я знаю, чего хочу - я собираюсь сражаться перед Берлином, сражаться в Берлине и сражаться позади Берлина!"

Сразу же началось совещание. И с севера, и с юга от Берлина русские передовые танковые части с грохотом катились в западном направлении. Если бы удалась контратака Шорнера, последняя главная дорога на юг была перерезана в течение нескольких часов. Генерал Коллер обратил внимание на то, что грузовики с оборудованием и документами OKW вот-вот покинут Берлин.
Гитлер дал указание на немедленное разделение конвоя: Дёниц и часть штата OKW должны отбыть в северную Германию, а другая часть должна сразу же отправиться на юг. Он создал впечатление, что последует в установленном порядке. Борман сразу же покинул комнату, чтобы организовать достаточно бронированный транспорт и автобусы для переезда.

Геринг, чьи собственные грузовики с имуществом уже ждали команды на отбытие, спросил: "Мой Фюрер, у Вас есть какие-либо возражения к моему отбытию сейчас в Берхтесгаден?" Гитлер холодно согласился с просьбой Геринга. В 9:30 вечера, с началом нового авианалёта, он послал за двумя старшими секретаршами, Йоханной Вольф и Кристой Шрёдер. Последняя написала  несколько дней спустя об  этом небольшую стенограмму:

 

Бледный, усталый и вялый, он встретил нас в своём маленьком кабинете бункера, где мы вместе с ним принимали пищу или поздно пили чай. Он сказал, что за последние четыре дня ситуация изменилась к худшему. "Мне пришлось разделить мой штат, и так как вы постарше, то поедете первыми. В течение часа на юг отправится автомобиль. Вы можете взять по два вещевых чемодана. Мартин Борман объяснит вам всё остальное".

Я попросилась остаться в Берлине, чтобы смогла уехать моя более молодая коллега, так как её мать жила в Мюнхене. Он ответил: "Нет, я собираюсь организовать движение сопротивления, и для этого вы понадобитесь мне обе"... Он протянул руку, чтобы прекратить какие- либо дальнейшие возражения.

Он заметил, какие мы печальные, и попытался нас утешить: "Мы скоро увидимся. Я сам отправлюсь через несколько дней!" В самом разгаре наших сборов зазвонил телефон. Я ответила - это был Шеф.
Невыразительным голосом он сказал: "Девушки, мы отрезаны... ваш автомобиль не может сейчас пробраться. Вам придётся вылететь на рассвете". Но скоро телефон зазвонил снова. "Девушки, вам нужно поторопиться. Самолёт вылетает сразу после сигнала

 


817

отбоя. "Его голос был меланхоличным и приглушенным и он остановился на середине предложения. Я что-то сказала и, хотя он ещё не повесил трубку, ничего не ответил.

Всё больше танков врывалось через брешь между Четвёртой Танковой и Девятой Армиями. Началась контратака Шорнера, но когда Гитлер позвонил Хейнрици, чтобы и он атаковал, чтобы закрыть эту брешь, командир группы армий возразил, потребовав вместо этого разрешения на отвод правого фланга Девятой Армии, так как было похоже, что он под угрозой окружения.

Так как Хейнрици не мог обещать Гитлеру, что это не будет стоить фланговым корпусам всей артиллерии, Гитлер приказал удерживать линию фронта там, где она была. Через полчаса после полуночи Хейнрици позвонил в Генеральный Штаб, чтобы протестовать, так как приказ Гитлера был "невыполнимый и безнадёжный". "Я должен заявить: "Мой Фюрер, так как приказ противоречит Вашим интересам, я требую от Вас отстранить меня от командования... тогда я пойду в бой как обычный фольксштурмист с оружием в руках!"

Генерал Кребс сухо заметил: "Фюрер ждёт от Вас, что Вы приложите наивысшие усилия, чтобы закрыть брешь как можно дальше к востоку, собрав всё, что вы сможете наскрести, независимо от последующей обороны Берлина".

Фактически, генерал Хейнрици уже решил нарушить приказ Гитлера. Девятая Армия, по его ощущениям, должна была отойти на запад, пока ещё могла. Тогда брешь, которая фактически должна была решить судьбу Берлина, ещё более бы расширилась.
Но в это время Гитлер полагал, что его приказам подчиняются.


ТОЙ НОЧЬЮ он окончательно решил не покидать Берлин.

Стиснутый в своём кабинете с двумя оставшимися секретаршами - Тродль Юнге и Гердой Дарановски, он объяснял: "Я должен принимать решения здесь или погибнуть в бою". Используя кодовое слово, обозначающее Гитлера, Борман телеграфировал в Берхгоф: "Волк остаётся здесь, так как если хоть кто-то может владеть ситуацией здесь, то лишь он один".

Вряд ли кто-то прибыл на ночное совещание. Оперативный офицер Кребса принёс мрачные новости о том, что брешь в Четвёртой Танковой Армии ещё более расширилась. Гитлер хладнокровно обвинил в этом "предательство" армии. Офицер возразил ему. "Мой Фюрер, неужели Вы на самом деле всё ещё полагаете, что Вас предают?" Гитлер бросил на него печальный взгляд. "Все наши поражения на востоке результат только измены".

В час ночи он уволил двух стенографистов - Курта Першеля и Ганса Йонушата, чтобы они также смогли захватить этот ночной самолёт, вылетающий на юг. Посол

 


818

Вальтер Хевель просунул в дверь голову: "Мой Фюрер, есть ли у Вас для меня ещё какие-либо распоряжения?" Гитлер покачал головой. Представитель Риббентропа воскликнул: "Мой Фюрер, час пробил! Если Вы всё ещё планируете добиться чего-либо политическими средствами, то теперь - самое время!"  "Когда я буду мёртв, у вас будет более, чем достаточно политиков, с которыми можно дискутировать" -  ответил на выдохе Гитлер.

Снаружи прозвучал сигнал отбоя. Адмирал фон Путткамер отбывал; Карл Отто Заур присоединился к нему в самолёте, получив приказы по организации в Альпах производства тех вооружений, какие он сможет производить. Той ночью на юг улетели около восемнадцати других членов его штата.


НА СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО, 21 апреля, в дверь спальни Гитлера громко постучали. Линге прокричал, что артиллерия начала укладывать снаряды в самое сердце Берлина. Гитлер передал по телефону приказы для OKL о немедленном выявлении и уничтожении русской батареи; Генерал Коллер заверил его: "У русских нет железнодорожного моста через Одер. Возможно, они захватили и развернули одну из наших тяжёлых батарей".
Вскоре Коллер снова подошёл к телефону; проблемная русская батарея была засечена с наблюдательного поста, расположенного наверху башни ПВО в зоопарке. Она располагалась всего в восьми милях - в Марцане.

В течение дня бункер Гитлера охватило возрастающее чувство изоляции. С прошлого вечера ничего не было слышно от Тридцать Шестого Танкового корпуса генерала Хельмута Вейдлинга, воевавшего к востоку от города. Согласно одному невообразимому донесению, Вейдлинг сам вылетел вместе со своим штабом в Олимпийскую деревню, расположенную к западу от Берлина; был отдан приказ об его аресте.
Вражеские патрули истребителей не позволили реактивным самолётам действовать против русских передовых частей к югу от Берлина. "Реактивные самолёты - совершенно бесполезны, Люфтваффе - совершенно лишние!" - гневно позвонил Гитлер Коллеру. Позднее он снова рассерженно ему звонил: "Следует вздёрнуть всё командование Люфтваффе!" и бросил трубку.

Хейнрици, которому было приказано лично доложить в тот день в убежище, попросил извинения, так как был "совершенно перегружен". Ему успешно удалось избежать встречи со своим фюрером с глазу на глаз.

В течение дня Гитлер начал планировать последнюю попытку заткнуть брешь, прорванную в линии фронта на участке Хейнрици к северо-востоку от Берлина. Специально созданная для этого боевая группа под командованием стойкого генерала СС Феликса Штайнера должна в течение ночи продвинуться к югу от Эберсвальда до  Вернойхена; если Штайнер преуспеет, то передовые силы Жукова на севере Берлина будут отрезаны. Гитлер детально изложил этот приказ с истерическим подтекстом, отданный около пяти вечера, Штайнеру:

 


 

819

 

Любой офицер, не подчинившийся безоговорочно этому приказу, будет арестован и расстрелян на месте. Вы отвечаете своей жизнью за исполнение этого приказа.

Кребс повторил этот приказ перегруженному Хейнрици по телефону, но Хейнрици кроме всего прочего был озабочен спасением своего правого фланга - флангового корпуса Девятой Армии от окружения русскими в Фюрстенвальде. "Всё, что я могу сейчас сделать - это отвести его назад к югу от вереницы озёр на юго-востоке от Берлина", - предупредил Хейнрици.
Это было равносильно тому, чтобы оставить Берлин. Что же касается атаки Штайнера, то если Фюрер настаивает на ней, тогда Хейнрици просит сменить его на Штайнера.

Гитлер настаивал, но не сменил его. Он уже избегал  генералов. В девять вечера он узнал, что батальон дивизии "Герман Геринг" всё ещё оборонял брошенный лесной замок рейхсмаршала - Каринхалл.

Он приказал получить от Штайнера известия, и когда в 10:30 вечера грустно позвонил Коллер, спрашивая, где находится Штайнер, фюрер выхватил трубку из рук Кребса и проскрежетал: "любой командир, который отведёт своих людей, вздохнёт в последний раз в течение пяти часов... Вы сами заплатите своей жизнью, если в бой не будет брошен каждый человек".
Кребс подтвердил это. "Всех в атаку от Эберсвальда к югу!", и повесил трубку. Но атаковать фланг Жукова разношёрстной толпой деморализованных, плохо вооружённых войск было равносильно катастрофе. Поэтому Штайнер ничего не предпринял.


БЕЗДЕЙСТВИЕ ГЕНЕРАЛА СС после фиаско Зеппа Дитриха в Венгрии было для Гитлера последней каплей. В тесном пространстве бункера 22 апреля Гитлер пережил явный нервный срыв. Мало что разделяло Центральный Берлин и кажущийся неизбежным разгром.
Русские были в Копёнике - восточном пригороде и приближались к Шпандау. К вечеру они вполне смогут сражаться в самом правительственном квартале. Такова была военная обстановка, в которой Кребс окончательно получил разрешение Гитлера на то, чтобы гарнизон Франкфурта-на-Одере покинул город, оставив его врагу.

Военное совещание 22 апреля началось как обычно, в три часа дня. Гитлер спросил о ходе операции, идея которой, очевидно, находилась на задворках его ума в течение всей ночи - контратаке Штайнера на севере. Представители СС заверили его, что атака началась; однако, в течение часа на телефоне оказался генерал Коллер с известием о том, что Штайнер ещё так и не начал своей атаки. Это предательство и обман со стороны именно СС потряс Гитлера

 


820

до глубины души. Он выпрямился и побагровел. Он подумал, что fait accompli пытается заставить его покинуть Берлин. "Вот как!" - прокричал он. "Как я могу вести войну в таких условиях! Война проиграна! Но если вы, джентльмены, воображаете, что сейчас я покину Берлин, то Вас ждёт нечто другое. Скоро я пущу пулю в лоб!"
Гитлер неожиданно торжественно удалился.  Вальтер Хевель в чрезвычайном возбуждении позвонил министру иностранных дел Риббентропу: "У Фюрера был нервный срыв - он собирается застрелиться!"

Гитлер распорядился, чтобы его соединили по телефону с Геббельсом и продиктовал ему следующее сообщение: "Я решил оставаться в Берлине до конца битвы". Он приказал Геббельсу привести в убежище свою семью.

Прихромал Шауб. "Шауб - мы должны сейчас уничтожить все документы. Принеси бензин". Они удалились в маленькую спальню.
Пока Шауб открывал сейф и засовывал на койке его содержимое в коричневый чемодан, Гитлер достал из своего кармана брюк небольшой пистолет и положил вместо него более убойный 7,63-миллиметровый "Walter PPK", лежавший в столе возле койки.
Содержимым сейфов, находящихся выше, было наполнено ещё несколько чемоданов; затем они были опорожнены в воронку в саду. "Ришелье однажды сказал: дайте мне пять строк, написанных этим человеком!" - позднее сокрушался Гитлер. "Чего я лишился! Моих любимых дневников! Но какая разницы - рано или поздно вам придётся избавляться от всего этого хлама!"


СТРАДАЮЩИЙ ШТАТ Гитлера понял, что он решил остаться в Берлине и мужественно встретить надвигающуюся бурю. Геббельс, Борман и Йодль уговаривали его передумать. Звонили Дёниц и Гиммлер; Кейтель застал Гитлера одного, но был почти сразу прерван.

"Я знаю, что Вы хотите сказать: пришло принять настоящее решение - Ganzer Entschluss! Я уже его принял. Я собираюсь защищать Берлин до печального конца. Либо я восстановлю моё командование здесь, в столице - при условии, если Венку удастся сдержать американцев за моей спиной и отбросить их назад, за Эльбу, или я сгину здесь, в Берлине, с моими войсками в битве за символ Рейха".

Йодль заметил, что если Гитлер совершит самоубийство в Берлине, то немецкая армия останется без лидера. Недвижимый, Гитлер позвал Мартина Бормана и приказал ему, чтобы Кейтель и Йодль вылетели этой ночью в Берхтесгаден и продолжили войну с Борманом в качестве исполняющего обязанности фюрера. Все трое отказались.

Кто-то возразил, что нет ни одного немецкого солдата, который будет воевать за рейхсмаршала. Гитлер возразил: "Не так

 


821

много осталось битв. И когда дело дойдёт до переговоров, Рейхсмаршал будет более подходящей фигурой, чем я".

Было около пяти вечера, когда поступило донесение о том, что русские взяли станцию "Силезия". Окаменевший штат Гитлера сгрудился в коридоре; многие из них предполагали, что раздастся звук выстрела, извещающий о том, что Гитлер их покинул. В приватном разговоре, в сторонке от Евы Браун, генерал Бургдорф оценил их шансы лишь в десять процентов.

Йодля вдруг осенило: он напомнил Гитлеру о демаркационной линии, показанной на захваченной карте "Эклипса" и предположил, что они могут повернуть Двенадцатую армию Венка с запада на восток, чтобы  освободить Берлин. Гитлер пожал плечами: "Делайте, что хотите!"
Возможно, доказывал Йодль, теперь союзники воспримут его антибольшевистские намерения более серьёзно. Кейтель заявил, что лично выедет этой ночью, чтобы отдать Венку необходимые приказы. Гитлер приказал приготовить для фельдмаршала здоровой пищи, пока он ещё не уехал.

ГИТЛЕРА НЕ ПУГАЛА перспектива неизбежности собственной смерти. На военном совещании в августе 1944-го он сказал своим генералам, что в смерти он усматривает "избавление от горестей, бессонных ночей и от этой нервотрёпки. Она занимает лишь долю секунды, а затем ты отлетаешь свободным от всего этого и отдыхаешь в вечном покое". Кроме того, как он сказал фельдмаршалу Шорнеру, его смерть устранит последнее препятствие для нахождения Союзниками общих интересов с Германией. Если Моделю хватило храбрости забрать свою жизнь, то и он - Адольф Гитлер - не Паулюс.

Он угрюмо дал указания Еве Браун и двум оставшимся секретаршам переодеться и вылететь на юг. Ева вяла обе его руки в свои. "Но ты же знаешь, что я собираюсь остаться здесь, с тобой!" Глаза Гитлера заискрились, и он слегка поцеловал её в губы. "Я тоже остаюсь!" - вторила ей фрау Юнге, и фрау Кристиан повторила то же. "Я хотел бы, чтобы мои генералы были такими храбрыми, как вы" - ответил Гитлер.

Несмотря на телефонный звонок от офицера связи, Германа Фегелейна, Гиммлер не появился в убежище, очевидно опасаясь из-за  сказанного ему Фегелейном, что он будет арестован из-за пассивности генерала Штайнера; Фегелейна послали встретить его на полпути, но он пока не возвращался.
Гитлер знал, что у Гиммлера за пределами Берлина есть батальон из шестисот эсэсовцев для обеспечения  его безопасности; он пригласил Гиммлера через его личного доктора, Карла Гебхардта, для укрепления ими обороны канцелярии.

Через некоторое время прибыл старший помощник Гиммлера, генерал Готтлоб Бергер. Гитлер повторил ему свои обвинения СС в неверности и

 


822

попросил Бергера отправиться в Баварию и подавить диссидентские и сепаратистские поползновения, появившиеся там, а также в Вю́ртемберге и в Австрии. Его последним указанием Бергеру до вылета последнего на юг было согнать как можно больше британских и американских пленных офицеров и переправить их под охраной в Альпийский Редут - как заложников.

Под покровом темноты ещё большая часть его штата покинула Берлин. Бледный и тяжело дышащий, доктор Морелл предложил Гитлеру сделать последнюю инъекцию до его убытия - морфина для поднятия настроения, но Гитлер заподозрил заговор с целью  накачать его наркотиками и эвакуировать из Берлина насильно. "Вы можете снять эту форму и вернуться к своей практике в Курфюрстендамме!"

Морелл вылетел той ночью. Гитлер также отправлял двух оставшихся стенографистов; им было приказано сделать последнюю стенограмму для "внешнего мира". Он также дал указания своему пресс-офицеру, Хайнцу Лоренцу, - записать последние военные совещания.


ОТРЫВОЧНЫЕ ЗАПИСИ Лоренца, начатые после возвращения измученного Кейтеля с Йодлем с поля битвы в три часа дня 23, апреля отражают растущее отчаяние в убежище Гитлера. "Как это всё омерзительно!" Когда Вы думаете об этом, то теряете смысл жизни!" - воскликнул Гитлер.
Штайнер так и не сделал со своей 25-й Танково-гренадерской и 7-й Танковой Дивизиями в Эберсвальде, на севере столицы, никаких заметных движений. На реке Хафель между  Ораниенбургом и Шпандау было множество русских.

Положение на других фронтах больше не занимала Гитлера. Совещания в бункере были посвящены лишь обороне Берлина. Началась реализация последней военной хитрости Гитлера. Днём министерство Геббельса опубликовало новость.
"Фюрер - в Берлине... Наш лидер решил остаться в Берлине и защищать столицу Рейха до конца". Лоренц записал замысел Гитлера так: "Враг теперь знает, что я - здесь... Это даёт мне блестящую возможность заманить его в ловушку. Но это зависит от осознания всем народом важности этого часа, а также искренности исполнения им приказов, которые он получает сверху; он должен быть честен в этом! Дела здесь" - указывая на местоположение Штайнера на карте, - "велись абсолютно непорядочно!"

Генерал Кребс заметил мимоходом: "Я думаю, у нас есть ещё дня четыре". "В течение четырёх дней мы узнаем об исходе" - согласился Гитлер.
"Ловушкой", на которую сослался Гитлер, была планом, предложенным Кейтелем и Йодлем - развернуть армии Венка на фронтах по Эльбе и Мульде, чтобы соединиться к югу от Берлина с Девятой Армией Буссе и ударить в северном направлении в сторону Потсдама и Берлина, уничтожив элитные русские армии,

 


823

которые они отрежут. В то же время Сорок четвёртый Танковый корпус, под командованием надёжного генерала Рудольфа, старого полкового товарища Кейтеля, будет брошен вперёд через Эльбу для контрнаступления между Шпандау и Ораниенбургом; Штайнер развернёт свои механизированные дивизии (25 Танково-гренадёрскую и 7 Танковую) на Хольсте.

Реалист в Гитлере нашёптывал ему, что поражение неизбежно. В тот день - 23 апреля, Ева Браун написала своей сестре: "Сам Фюрер потерял все надежды на счастливый конец". Позднее в тот же день она всё же добавила: " Говорят, что в данное время дела пошли в гору. Генерал Бургдорф, который давал нам вчера лишь 10 процентов шансов, сегодня поднял вероятность до 50/50. Возможно, что дела, после всего того, что случилось, изменятся к лучшему.

Гитлер пил шоколад с детьми Геббельса, которые теперь въехали в жильё Морелла. Хельмут прочитал вслух своё школьное эссе на День рождения фюрера. Хельга взвизгнула: "Ты украл его у папы!" "Ты имела в виду то, что папа украл его у меня!" - парировал Хельмут к восторгу взрослых слушателей.


ПЕРЕД ВОЗВРАЩЕНИЕМ в штаб Венка, Кейтель приехал повидаться с Гитлером и тихо спросил, велись ли с противником вообще какие-либо переговоры. Гитлер ответил, что должен одержать "ещё одну" победу - в Битве за Берлин. Он поведал, что попросил Риббентропа обсудить с ним дальнейшие шаги. Однако, единственным предложением Риббентропа был вылет чешских промышленников высшего уровня той ночью во Францию, где бы они попытались уговорить американцев защитить Богемию и Моравию от большевиков.
"Фюрер согласен с этим" - проинформировал Риббентроп в письме Карла Германа Франка. Впервые Гитлер признался Риббентропу, что война проиграна. Он продиктовал Риббентропу четыре пункта для секретных переговоров, чтобы представить их британцам при появлении такого шанса.

Чтобы Континенту выжить в мире, где доминируют большевики, Лондон и Берлин должны каким-то образом закопать топор войны. Он дал Риббентропу указания написать секретное письмо Черчиллю в этом духе. "Вы ещё увидите" - пророчил Гитлер, - "Мой дух восстанет из могилы. Однажды люди увидят, что я был прав".

По отбытии Риббентропа адъютант объявил, что Альберт Шпеер недавно совершил рискованную посадку на лёгком самолёте на Оси Восток-Запад.

Ева Браун, которая как и Гитлер была обеспокоена частыми слухами о необъяснимом поведении Шпеера, тепло приветствовала экс-министра. "Я знала, что Вы вернётесь - Вы не могли бросить Фюрера!"
"Ночью мне придётся покинуть Берлин снова !" Гитлер спросил, что он думает по поводу его решения вести битву за Берлин до конца. Мнение Шпеера

 


824

было жестоким: умереть здесь ему казалось более подобающим, чем в его воскресном коттедже в Оберзальцбурге если, конечно, фюрер придаёт какую-либо значимость вердикту истории. Гитлер, не осведомленный о том, что Шпеер тайно договорился с генералом Хейнрици о сдаче Берлина, согласился.


ПОСЛЕ ВОЕННОГО совещания Борман принёс Гитлеру потрясающую телеграмму, только что полученную из Берхтесгадена от Геринга. Геринг, похоже, захватил власть. "Мой Фюрер" - начиналась она:

 

 В свете Вашего решения остаться в крепости Берлина, не согласитесь ли Вы с тем, чтобы я немедленно обрёл полное лидерство в Рейхе как Ваш Преемник в соответствии с Вашим указом от 19 июня 1941-го, с полной свободой действий как на родине, так и за рубежом?

Если ответа не будет до десяти вечера, я буду считать, что Вы лишены свободы в действиях. Тогда я буду считать, что условия, перечисленные в Вашем указе сложились и буду действовать исключительно в интересах народа и Фатерлянда.
Вы знаете о моих чувствах к Вам в эти, тяжелейшие, часы моей жизни. Я не могу выразить их адекватно.

Пусть Бог хранит Вас и позволит Вам скоро здесь появиться, несмотря ни на что.
- Преданный Вам ГЕРМАН ГЕРИНГ.

Риббентроп получил от Геринга телеграмму, в которой министра иностранных дел просили немедленно вылететь и присоединиться к нему. Кейтель слышал от Геринга, что Гитлер немедленно телеграфировал ему о том, что он один будет решать, когда декрет от 19 июня 1941-го вступит в силу; Герингу было запрещено предпринимать какие-либо действия в том направлении, на которое он намекал. Затем фюрер приказал поместить Геринга под домашний арест.
Так, с характерной нерешительностью, Гитлер принял решение, которое у него созрело с сентября 1944-го, сместив тем самым Геринга.  Он телеграфировал рейхсмаршалу: "Ваши действия наказуемы смертью, но из-за Ваших высоких заслуг в прошлом я воздержусь от судебного преследования, если Вы добровольно сложите с себя Ваши должности и звания. Иначе будут предприняты необходимые действия".

Это не было достаточно радикально для Мартина Бормана, что видно из написанных от руки текстов телеграмм, найденных три месяца спустя на его столе в руинах бункера.*


* Они были впервые опубликованы в биографии рейхсмаршала этого автора - "Геринг". (William Morrow, New York & Macmillan, London, 1989).

 


825

Действуя явно по приказам Гитлера, Борман отправил телеграмму полковнику СС Бернхарду Франку, командиру подразделения СС в Оберзальцбурге: "Немедленно окружите виллу Геринга в Оберзальцбурге и арестуйте бывшего Рейхсмаршала Германа Геринга, подавив любое сопротивление".
У Бормана были старые счёты и со Шпеером и с Ламмерсом. Его следующая телеграмма Франку гласит:

 

Вы отвечаете головой за выполнение приказа Фюрера. Выясните, где находится Шпеер. Арестуйте Ламмерс, пока это можно сделать учтиво.

Действуйте осторожно, но молниеносно.

Его собственные дни также могли быть сочтены, но Борман был в своей, зловещей, тарелке. Он телеграфировал следующую инструкцию гауляйтеру Паулю Грейзеру из Мюнхена: "Фюрер отдал подразделению СС в О"берге приказ о немедленном аресте Рейхсмаршала Геринга из-за готовившейся им государственной измены. Подавите любое сопротивление. Немедленно займите аэродромы в Зальцбурге и т.д., чтобы не допустить вылета аэроплана... Борман".
В 10:25 вечера он позвонил в северную Германию Гранд-адмиралу Дёницу и сообщил ему, что фюрер запретил любым членам правительства рейха летать в южном направлении для встреч с Герингом - "Этого не следует допускать любой ценой".

В бункере возникло волнение по поводу "измены" Геринга. До того, как покинуть его в последний раз, Шпеер написал генералу Галланду, теперь командиру эскадрона реактивных истребителей в  Баварии: "Фюрер отдал...  приказ об аресте Геринга. Я требую от Вас и от Ваших камрадов сделать всё, чтобы предотвратить вылеты любых самолётов Геринга оговоренным способом". Так Шпеер надеялся - без преувеличения - увидеть, как в последнюю минуту будет сбит самолёт его старого врага.
Но в 11:44 вечера из Оберзальцбурга пришла телеграмма, лишившая Шпеера его маленького триумфа: "Мой Фюрер" - докладывал Франк, - "Осмеливаюсь доложить, что Герман Геринг и Ко арестованы... Пока - никаких инцидентов. О деталях - позднее". Гитлер приказал генерал-полковнику Роберту Риттеру фон Грейму вылететь в Берлин, чтобы принять Люфтваффе, но отбытие генерала из Мюнхена откладывалось из-за авианалёта.


НА СЛЕДУЮЩИЙ день, 24 апреля, Гитлер переподчинил восточный фронт от Генерального Штаба оперативному штабу OKW. Его горизонты сужались. Скоро он будет связываться с внешним миром только по телефонной линии, идущей во всё ещё действующее помещение связи в адмиралтействе.
Чёткие инструкции Йодля армиям были повторены Гитлером 24 апреля: генералам Хольсте, Венку, Шорнеру и Буссе следовало приблизить свои атаки по оказанию помощи


826

Берлину с северо-запада, юго-запада и юга соответственно и "восстановить надёжный контакт с Берлином по земле, тем самым приведя Битву за Берлин к её победоносному завершению". Но, кроме Венка и Шорнера, командующие Гитлера были движимы единственным импульсом: самим избежать русского плена до наступления окончательного коллапса.

 Кроме известия о том, что Девятая Армия была окружена к юго-востоку от Берлина, от армии не было никаких новостей, пока Вейдлинг, "потерянный" командующий Пятьдесят шестым Танковым Корпусом, не добрался до пригорода Берлина и до общественного телефона, затем он влетел в канцелярию, протестуя против обвинений его в дезертирстве. Гитлер охотно назначил этого пламенного генерала боевым комендантом Берлина.


НОВАЯ ЗАДАЧА Вейдлинга была почти невыполнимой. Гитлер и Геббельс оптимистично пожертвовали ресурсы столицы передовой линии обороны на Одере; бегущий комендант армии взорвал последний большой склад боеприпасов Берлина в Крампнитце. У Вейдлинга вряд ли ещё будут какие-то танки.
Кроме разбросанных останков его собственного корпуса, в предстоящих уличных боях против обученных, профессиональных русских боевых сил, в глазах которых отражается окончательная победа, будут сражаться несколько тысяч немецких зенитчиков, фольксштурмисты и полицейские части.

Около 2 700 юношей будут организованы в бригады истребителей танков; Гитлер предназначал это жертву со стороны Гитлерюгенда для защиты мостов, через которые, непременно, должны будут маршировать армии для его освобождения. Из Фленсбурга адмирал Дёниц обещал в течение двадцати четырёх часов перебросить самолётами в Берлин две тысячи его лучших солдат и войск из крепости, а также выделить более 3 500 человек из его взлелеянного флотского персонала, обученного управлению новыми секретными подводными лодками - в резерв для этой битвы; если Берлин не выстоит в этой последней битве, эти субмарины не вступят в строй никогда.

Он сдержал своё обещание, в отличие от Гиммлера, который фактически поделился лишь половиной своего личного батальона. Даже Риббентроп храбро требовал разрешения взяться в Берлине за оружие. Хевель телеграфировал из Мекленбурга: "Фюрер оценил Ваши намерения, но отверг их. Пока кольцо вокруг Берлина не будет прорвано, а Вы не получите дальнейших указаний, Вы должны находиться за пределами зоны боевых действий".

Хевель добавил многозначительно: "У меня нет какой бы то ни было политической информации". Проигнорировав вето Гитлера, Риббентроп попросился на боевое патрулирование в танковую часть; на этот раз ему отказал сам генерал Вейдлинг.

 


827

Генрих Гиммлер тоже был за пределами сжимающегося советского кольца. Борман продиктовал своей секретарше Ильзе Крюгер этот (прежде не публиковавшийся) отчёт относительно сложившейся обстановки для рейхсфюрера:

  Bo/Kr.                                                                                         23 апреля, 1942

МОЙ ДОРОГОЙ ГЕНРИХ!

Фегелейн упомянул по телефону о Вашем прибытии но, учитывая сопряжённые с этим опасности, Вам не следует вылетать, Вам нужно оставаться вне этого. Фюрер подчёркивал, насколько ценна и необходима Ваша работа. Мотивы Фюрера к тому, чтобы остаться в Берлине, следующие...
Кроме того, для правительства Рейха и для Фюрера было бы правильно "отступить" - используя это отвратительное слово - так, как с лёгким сердцем и очень часто делает наша армия! Если руководство требует, чтобы солдаты стояли насмерть, то следует уяснить это и провести линию, переступать которую нельзя...

В южной Германии у правительства будут неважные перспективы к выживанию, как и на севере. Даже хваленый последний Редут в Тироле будет очень скоро сдан... После капитуляции Берлина и северной Германии восточный фронт (Шорнера и Рендулича) немедленно захлестнёт общий коллапс, и немецкому правительству придётся принять те условия мира, которые ему предъявят. Фюрер никогда бы не сделал этого, в то время, как Геринг, несомненно, примет такие условия мира...

Теперь о том, что планирует Геринг: по мнению Фюрера, это было спланировано и некоторое время готовилось. До отъезда на юг днём двенадцатого, Геринг сообщил послу Хевелю, что нам теперь следует вступить в переговоры,  независимо от обстоятельств и любой ценой, и он - единственный, кто может сделать это - он, Геринг, не вовлечён в грехи Нацистской Партии, в решение вопроса Церкви, в концентрационные лагеря и т. д.; наши враги, очевидно, смогут воспринять лишь невиновного человека и даже такого, как Геринг, но осуждавшего большинство из того, что происходило с самого начала.

Текст инициативных телеграмм, которые он оправлял, достаточно наглядно демонстрирует, по мнению Фюрера, как действовал Геринг; он предъявил ультиматум с целью обретения свободы действия как на родине, так и за границей - он даже организовал автомобиль связи. Детальное разбирательство всё ещё продолжается.

В своей типичной манере с момента своего отбытия Рейхсмаршал не пошевелил пальцем для того, чтобы помочь в Битве за Берлин - он просто начал подготовку своей измены. По мнению здешнего коллектива любой человек в его положении

 


828

немедленно предпринял бы всё, что может, чтобы доказать свою верность Фюреру своими самыми  энергичными действиями.
Но не таков Геринг! Нетрудно себе представить, как бы вещало его радио: кроме всего прочего, оно принесло бы немедленный и полный коллапс всего восточного фронта. Скоро будет ясно, кого Фюрер назначит своим преемником.

В любом случае, мы стоим здесь и будем держаться столько, сколько окажется возможным. Если Вы со временем сможете выручить нас - это, несомненно, будет решающим моментом в войне. Потому, что разногласия между нашими врагами становятся с каждым днём всё сильнее.
Лично я убеждён в том, что Фюрер ещё раз принял верное решение. Остальные менее убеждены или предпочитают давать советы из более безопасных мест. Побуждение попасть в Берлин и увидеться с Фюрером в настоящее время - на самом низком уровне; побуждение сбежать, выжидать и наблюдать, сопровождаемое более или менее убедительно звучащими извинениями - велико. Что касается нас, то мы будем хранить свою честь и верность, как всегда!


Русские окружили Берлин и встретились с американцами на Эльбе - без каких-либо инцидентов. Наконец-то началась освободительная атака Венка в направлении Потсдама, а фельдмаршал Шорнер, чья группа армий вернула Баутцен и Вайсенберг, расположенные к югу от Берлина, нанеся тяжёлые потери русским, также начала движение на север в направлении столицы.
"Наступление группы армий Шорнера доказывает" - телеграфировал 26 апреля штаб Гитлера Дёницу, - "что при наличии воли мы ещё в состоянии бить врага даже сегодня".

Эти отдалённые победы еле просвечивали через густой мрак неполадок со связью, осаждавших бункер Гитлера. "Британцы и американцы удерживаются на Эльбе" - отмечал Гитлер. "Если я смогу победить здесь и уцепиться за столицу, возможно, в британских и американских сердцах вспыхнет надежда на то, что с нашей Нацистской Германией у них появится шанс против всей этой угрозы. И единственный человек, способный ей противостоять - это я... Дайте мне одну эту победу, хотя и за большую цену, и тогда я верну право устранить весь этот постоянно мешающий мёртвый груз. После этого я буду работать с генералами, доказавшими свою ценность".
Позднее он снова уклонился к этой теме. "Первым делом я должен подать пример всем, кого я проклинал за отступление, не отступив сам. Возможно, что я умру здесь, но тогда я по крайней мере умру благородной смертью".

 


829

Прибыл первый батальон моряков Дёница. Импровизированный госпиталь в бункере Восса, следующем за бункером Гитлера, наполнялся ранеными. Правительственный квартал находился под непрерывной бомбардировкой артиллерии и самолётов. Вейдлинг доложил Гитлеру, что уничтожить мосты оказалось непросто, например, вдоль оборонительной линии  по Тельтов-каналу - потому, что штат Шпеера сбежал со всеми планами мостов.
Шпеер также воевал против демонтажа бронзовых фонарных столбов по оси восток-запад для подготовки экстренных взлётно-посадочных полос. (Шпеер протестовал: "Вы, похоже, забыли, что я - ответственный за реконструкцию Берлина").

26 апреля из-за просочившихся новостей о приближении армии Венка и успехах Шорнера настроение поднялось. В тот вечер в убежище прихромал генерал Грейм, раненый в ногу перед вынужденной посадкой его самолёта на бульваре, с обожавшей его Ханной Райч. Гитлер сидел возле своей койки и мрачно описывал "ультиматум" Геринга, а также историю провала Люфтваффе.
В десять вечера радио Германии передало приказ о повышении Грейма до фельдмаршала и назначении его преемником Геринга. Гитлер приказал своему новому командующему Люфтваффе сосредоточить эскадрильи реактивных Мессершмиттов вокруг Праги.


НОЧЬЮ ОН БЫЛ разбужен артобстрелом и собственными живыми воспоминаниями.  Повсюду снова был Сталинград, но на этот раз должно было случиться чудо.
"Представьте! Как пожар по Берлину распространяется новость: одна из наших армий прорвалась с запада и восстановила контакт с нами!" Как собирался Сталин уничтожить огромный город с четырёхмиллионным населением лишь с пятью сотнями танков, тем более, что ежедневно подбивались пятьдесят из них? Русские уже исчерпали свои силы, форсируя Одер, особенно северной группы армий [Жукова]".

Согласно Кейтелю, боевая группа генерала Хольсте достигла на северо-западе Науэна и Креммена. Гитлер нетерпеливо сказал Кребсу: "Дано пора было им продвинуться!"
Спасательное наступление генерала Венка с юго-запада уже достигло озера Швило, а утром партия объявила, что оно достигло Потсдама, тем самым выполнив тактическую задачу, поставленную перед ним четыре дня назад.

В пять утра 27 апреля начался большой бросок русских вдоль  Гогенцоллерн-бульвара. Как нервно писал об этом Геббельс: "Я продолжаю вспоминать эту кошмарную картину: Венк - в Потсдаме, а русские хлынули на Потсдамскую площадь!" "А я - здесь, на Потсдамской площади, а не в Потсдаме!"

 


830

- тревожно отметил Гитлер. Его глаза были прикованы к цветным стрелкам, показывающих на карте  продвижение спасательных армий. Вечером двадцать шестого он радировал Йодлю: "Доведите до Девятой Армии, что ей следует двигаться строго на север, чтобы облегчить Битву за Берлин".

У Девятой Армии генерала Буссе, окружённой к юго-востоку от Берлина, были танки, но её движение на запад казалось задуманным для обхода Берлина с юга. Гитлер был озадачен этим пренебрежением к его приказам.*

Двадцать седьмого он рассуждал об этой загадке. "Я просто не понимаю направления его атаки. Буссе продвигается в полном вакууме". Позднее, в тот же день, он всё-таки догадался, почему Девятая Армия ссылалась на плохую радиосвязь. "Если расстояние для радиосвязи слишком большое, это всегда признак того, что дела идут плохо". "Если каждый утверждённый план адаптируется каждым командиром по своему усмотрению, то командовать - невозможно".

К северу от Берлина неповиновение генералов приказам было ещё более вопиющим. Оставшийся сектор Хейнрици на Одере рухнул под весом атаки маршала Рокоссовского. С полудня 26 апреля Хейнрици умолял Йодля позволить двум танковым дивизиям генерала Штайнера устранить прорыв.
Хейнрици заверил Кейтеля, что он удерживает линию от Ангермюнде до Укерхейма, но когда фельдмаршал оказался на поле боя, то обнаружил, что войска на линии фронта - в разгаре хорошо подготовленного отступления.

Кейтель позвонил Гитлеру, сообщив про обман Хейнрици. Совсем не собираясь удерживать линию фронта, Хейнрици и Мантойфель, командовавший Третьей Танковой Армией на прорванном одерском секторе, преднамеренно гнали свои войска через Мекленбург с целью укрытия в порядках Союзников.
Около пяти вечера Йодль сообщил по радиотелефону Гитлеру о своём жёстком решении: две танковые дивизии Штайнера будут брошены на север, в сторону от Берлина, навстречу передовым частям русских, преследующим войскам Монтейфеля.

Истерическая атмосфера, вызванная радиотелефонным сообщением Йодля, может быть оценена со слов Бормана, бегло записанных им в дневнике:

 

Дивизии, находившиеся на марше для нашего спасения, были остановлены Гиммлером и Йодлем. Мы должны оставаться и умереть с нашим Фюрером, верные ему до самой смерти. Если остальные думают, что они должны действовать "из высших побуждений", то они приносят в жертву Фюрера. А их верность - чёрт их возьми! - не лучше их чести.


*Буссе решил двигаться с остатками своей армии в направлении порядков американцев.

 

831

 

Своим расползающимся почерком он написал и эти истерические строки о Генрихе Гиммлере: "Можно предположить, что Г. Г., по крайней мере получив моё письмо от 25 апреля, обратится к своим СС с пламенным воззванием: "Эсэсовцы, наша честь - наша верность!" [Девиз СС] . Но Г. Г. хранил молчание!! В то время, как Старый Папа Кейтель колесил повсюду (из бункера), ревя и бушуя, чтобы заблаговременно обеспечить нам помощь, Г. Г. спрятался в Хохенлихене [клинике д-ра Геббельса]!
А войска СС Штайнера, которые предполагалось бросить в бой первыми, просто маршировали на месте по команде "шагом марш!" - это был просто спектакль, и это были войска, к которым Г. Г. должен был воззвать как к первым и передовым: "Эсэсовцы, вперёд, к вашему Фюреру! Ради нашего знамени, реющего в выси,  сдержите клятву, которую все мы произносили: Наша честь - наша верность"! Нет, Г. Г. просто хранил молчание. Как можно истолковать это? И как быть с вопросом, который он радировал генералу Бургдорфу, чтобы Фюрер не судил Геринга слишком строго?" Заметка Бормана продолжалась:
 

 

Очевидно, Г. Г. совершенно не соприкасается  с внешней обстановкой. Если Фюрер погибнет, как он собирается выживать?
Снова и снова, когда часы пошли назад, Фюрер подчёркивает, как он уже устал от такой жизни со всем этим предательством, которое ему приходится терпеть!

Это - пренебрежение героизмом даже детей и женщин, и в этом можно лишь согласиться с Фюрером. Как много разочарований приходится испытывать этому человеку вплоть до самого конца.


Ранние сумерки спустились на Берлин над бункером - пыль дым затмили солнце. Замаскированные знамёнами со свастикой, четыре советских танка добрались даже до Вильгельмплатц, пока не были опознаны и уничтожены. "Правила опознавания должны строго соблюдаться!" - приказал Гитлер. Русские заявили, что доставляют 170 и 406-миллиметровую мортиры. Гитлер вручил своим адъютантам запаянные в латунь ампулы с цианидом для использования в случае крайней необходимости. Когда придёт время, он отдаст приказ о большом прорыве к армии Венка в Потсдаме.
Он приватно доверился полковнику фон Бюлову: "Останутся лишь я и моя жена". Он противопоставлял преданность Евы Браун неверности, проявленной Герингом и Гиммлером, которого он интуитивно обвинял в неподчинении Штайнера.

На последнем ночном совещании генерал Кребс вновь заверил Гитлера, что линия фронта в Берлине опять обрела стабильность. В предчувствии прибытия Венка Гитлерюгенд удерживал предмостное укрепление к югу от моста Пихельсдорф, отдельные грузовики армии Венка уже прорвались.

 


832

Однако, по Потсдамской площади уже перемещались первые русские снайперы. Гитлер заметил: "Метро и трамвайные тоннели стали источниками опасности". Через громкоговорители стали передавать тиканье часов, предупреждающее о том, что вражеские бомбардировщики всё ещё находятся в небе Германии. Гитлер мог слышать отдалённое пение детей Геббельса шестиголосым хором, когда они готовились ко сну.

Вечером он снял свой собственный золотой партийный медальон и пожаловал его их матери с покрасневшими глазами - Магде. Она писала: "Падение снарядов действует мне на нервы, но малыши успокаивают своих младших сестёр, а их присутствие здесь - дар для нас, так как снова и снова им удаётся получать от Фюрера приз - его улыбку". Они говорили "Дядя Гитлер", они томились по дню, когда новые солдаты, которых он обещал, придут и выгонят русских.
Гитлер лелеял надежду и на их спасение, так как он уже давно решил остаться. "В этом городе я получил право командовать другими; теперь мной командует Фатум. Даже если бы я мог спасти себя здесь, я бы не пошёл на это. Капитан тонет со своим кораблём".


В ТРИ ЧАСА утра, а было уже 28 апреля, Кребс позвонил Кейтелю в полевой штаб OKW. "Фюрера более всего беспокоит информация о спасательном наступлении западнее Ораниенбурга. Что нового? Есть какое-либо продвижение? Фюрер не хочет, чтобы там командовал Штайнер!! Неужели Хольсте ещё не принял командование? Если помощь не придёт к нам в течение следующих тридцати шести или сорока восьми часов, будет слишком поздно!!!" Кейтель ответил, что собирается увидеть Штайнера лично.

Маловероятно, что Гитлер спал той ночью. Канцелярия находилась под сильным артобстрелом прямой наводкой. Он беспокойно шагал по коридорам бункера, сжимая карту улиц Берлина, распадавшуюся в его влажных ладонях. Девятая армия Буссе в конце концов встретилась с Двенадцатой генерала Венка, но обе были за пределами истощения. Более того, в 4:30 утра генерал Кребс узнал от Йодля о всей совокупности неподчинения Хейнрици к северу от Берлина: южный фланг Третьей Танковой Армии Мантойфеля отступал через пустошь Шорф; Штайнер прикрывал это несанкционированное отступление и не сделал ничего, чтобы закрыть брешь в Пренцлау.
Кейтеля чуть не хватил инсульт от гнева и он дал указание Хейнрици и Мантойфелю встретиться с ним на безлюдном перекрёстке для отчёта за их действия. Ясно было одно: оборона Берлина на севере была нараспашку.

Эта измена была не единственной. Гитлер вряд ли в течение последней недели видел генерала СС Гиммлера - Фегелейна. Затем 28 апреля его штат начал принимать от Фегелейна  странные звонки. Гитлер подозревал, что тот скрывался и он

 


833

дискутировал с Греймом о возможности того, что рейхсфюрер СС попустительствует этому, что могло иметь весьма зловещий подтекст. Вечером Борман показал ему ошеломляющую сводку новостей: радио Союзников объявило, что Гиммлер вступил в контакт с представителями США и Британии и гарантировал им безоговорочную капитуляцию Германии!

Борман фыркнул: "Я всегда говорил, что печать верности ставится на твоём сердце, а не пряжке!" Были найдены личные средства Фегелейна, а также документы, имеющие отношение к измене Гиммлера, вместе с двумя поясами золотых соверенов и других валют противника.
Ева Браун, сестра которой была замужем за офицером СС, печально заметила: "Фюрер не накопил ничего". Адъютант Фегелейна утверждал, что последний раз видел его переодевающимся в гражданскую одежду в его апартаментах в Курфюрстендамме. Борман в восемь вечера телеграфировал в в свою партийную штаб-квартиру в Мюнхене: "Вместо направления войск в бой для нашего освобождения приказами и воззваниями - от  высшего руководителя - лишь молчание. Верность  явно уступила место неверности. Мы остаёмся здесь. Рейхсканцелярия уже в руинах".

Два часа спустя генерал Вейдлинг докладывал, что русские загоняют спасательную армию Венка в землю. Обстановка в городе была отчаянная. Провизия и медикаменты были исчерпаны. Вейдлинг огласил свой план массового прорыва. Гитлер ответил, что сам он не покинет канцелярию.
Его адмирал по связи с флотом радировал Дёницу: "Мы будем держаться до самого конца". В полночь поступила телеграмма от Кейтеля. На рандеву у перекрёстка Хейнрици учтиво обещал выполнять приказы, но в 11:30 вечера признал, что фактически отдал приказ о дальнейшем отступлении; Кейтель сместил его.

Почти в то же время Ева Браун позвонила Фегелейну. "Ева, Вы должны оставить Фюрера, если Вы на можете уговорить его покинуть Берлин. Не глупите, сейчас это - вопрос жизни и смерти!" В течение часа Фегелейн был найден и доставлен в бункер, всё ещё в гражданской одежде.
Гитлер сказал Борману передать его генералу СС Вильгельму Монке, чтобы помогать в бою за центральный Берлин, но Борман и Гюнше заметили, что Фегелейн может сбежать снова. Вслед за этим фюрер приказал отдать его под трибунал и казнить.

"Наша Рейхсканцелярия превращена в руины" - писал Борман в дневнике. ""Мир стоит на кончике кинжала". Измена и предательство Гиммлера - безоговорочная капитуляция - об этом заявлено за рубежом".
Гитлер рассматривал это и как источник провала Штайнера. Возможно, в этот самый момент Гиммлер планировал убить или похитить его? Внезапно он разуверился в ампулах

 


834

с цианидом, предоставленным преемником Морелла, хирургом СС д-ром Штумпфеггером. Он послал за профессором Вернером Хаазе из операционного театра Бункера Восса и приказал ему испытать одну из капсул на Блонди - самом большом животном, имевшемся в убежище.
Челюсти животного были разжаты силой и внутри них щипцами была раздавлена ампула. Животное издало короткий стон и околело. Гитлер вручил ампулы остатку своего штата, извиняясь за то, что не может предложить им более любезных прощальных подарков.


ПОСТУПИЛО ДОНЕСЕНИЕ о концентрации ещё большего количества русских танков к югу от Потсдамской площади для штурма канцелярии. Пока Ева Браун, Геббельс и Хевель торопливо писали прощальные письма своим родственникам, Гитлер с лицом белым, как мел, шлёпнулся в койку фельдмаршала Грейма. "Нашей единственной надеждой является Венк. Мы должны хвататься за любую возможность, которая нам предоставляется, для прикрытия его прорыва".
Тренировочный самолёт "Арадо" только что выполнил блестящую посадку на изрытой кратерами оси; Гитлер приказал раненому Грейму переправиться самому на авиабазу в Рехлине, чтобы командовать атакой Люфтваффе и арестовать Гиммлера. Борман и Кребс подписали совместное воззвание генералу Венку для его прорыва, по возможности скорейшего, чтобы обеспечить Гитлера фундаментом для политического манёвра.
Но Гитлер уже сам был готов писать прощальное послание: измена Гиммлера и провал спасательной операции не оставили ему желания жить.

Под слоями бетона, сотрясающимися от разрывов русских снарядов, он послал за своей самой молодой секретаршей - вдовой Тродль Юнге.

Некоторое время он стоял на своём обычном месте у середины стола, опираясь обеими руками на теперь пустой стол для карт и глядя на её подкладку для стенографирования. Неожиданно он рявкнул: "Моё политическое завещание" и начал диктовать его, без тезисов - частично с pièce justificative  (документальные доказательства - фр. - прим. перев.), частично гимн почести свершениям его храбрых войск.

"Жертвой наших солдат и моим собственным братством с ними до самой смерти мы бросили семя, из которого в один из дней истории Германии рассветёт славное возрождение Национал-социалистического движения, тем самым воссоздав подлинно единую нацию".

Продиктованный в стрессовом состоянии, без тезисов, документ не имеет, во всяком случае, в его формулировках и конструкции, никаких следов умственного расстройства. Гитлер официально изгнал Геринга и Гиммлера из партии и назначил Дёница своим преемником; Шпеер был также разжалован.
Фельдмаршал Шорнер - "единственный человек, выделяющийся, как настоящий военачальник на всём восточном фронте" - вздохнул Гитлер за день до этого, был назначен Главнокомандующим немецкой армии.

 


835

БЫЛО ОКОЛО двух часов ночи, 29 апреля 1945-го. Предстояло ещё одно важное событие, которое было отражено в первой части личного завещания Гитлера - документа, который он сейчас диктовал. "В течение всех лет моей борьбы я считал, что не должен вступать в брак, но теперь мой миг смертного подошёл к концу и я решил взять в жёны женщину, которая появилась в городе, уже фактически бывшем осаждённым, чтобы после долгих лет дружбы соединить свою судьбу с моей. Её желанием является идти со мной к своей смерти, в качестве моей жены.
Это - возмещение за всё, что я не мог ей дать из-за моей работы на благо моего народа". Гитлер завещал своё имущество партии, а если её не будет - государству. С лаконичным реализмом он добавил, что если государство тоже будет уничтожено, "дальнейшее распоряжение моим имуществом представляется излишним".

В убежище была организована маленькая свадебная вечеринка. Для регистрации из министерства Геббельса был вызван государственный служащий - худощавый человек с тихим голосом в партийной форме и с повязкой Фольксштурма. Время от времени в течение печального свадебного ужина Гитлер обсуждал с Геббельсом и Борманом состав Правительства, с которым Дёниц должен продолжать вести войну против "отравителя вех наций, интернационального еврейства".
Геббельс был определён рейхсканцлером, но он предупредил Гитлера, что не покинет Берлин. Большинство составили "умеренные" как Зейсс-Инкварт, Шверин фон Крозиг и Баке. Гауляйтер Карл Ханке, всё ещё оборонявший свой укреплённый Бреслау, должен был заменить Гиммлера как рейхсфюрера СС и начальника полиции.

Борман, новый партийный министр, всё ещё отправлял Дёницу во Фленсбург письма резкого содержания. "Зарубежная пресса пишет о новой измене. Фюрер ожидает, что Вы будете действовать быстро, как молния и твёрдо, как сталь против каждого предателя в северном секторе. Без страха или предпочтений. Венк и остальные должны доказать верность Фюреру его скорейшим освобождением. БОРМАН".

В четыре утра фрау Юнге закончила печать завещания в трёх экземплярах (её шеф хотел быть уверенным в том, что хотя бы одна копия окажется во внешнем мире). Сам Гитлер всё ещё предавался тихим воспоминаниям о живой борьбе за власть и империю, которая теперь приближалась к своему закату.


ИХ СОВЕЩАНИЯ в следующие тридцать шесть часов были нерегулярными и короткими, так как на них опустилась Стигийская информационная тьма: его армии молчали, а никаких дипломатических телеграмм он не видел в течение нескольких дней. За ходом битвы за Берлин можно было следить лишь по случайным телефонным звонкам.
Часто отвечали русским голосом. В полдень 29 апреля Йодль кратко доложил о том, что Венк зашёл в тупик, а затем в 12:50 ночи

 


836

УКВ-радиоканал OKW замолчал насовсем. С этого момента единственным источником информации Гитлера о своих собственных войсках стали сводки новостей противника. Слушали итальянское радио, описывающее мерзкую сцену с изрешеченными пулями телами Муссолини, его любовницы Клары Петаччи и дюжины фашистских лидеров, подвешенных "за ноги" - Гитлер механически подчеркнул эти слова карандашом, в Миланском сквере.
Адмирал Восс в четыре часа вечера отправил сообщение Дёницу из убежища: "Все контакты с армейским руководством, находящимся во внешнем мире, прерваны. Чрезвычайно необходимы сведения по каналам связи флота о боях за пределами Берлина".

Помощник Кребса, капитан Герхард Болдт предложил, чтобы он и два его офицера попытались установить контакт с Двенадцатой Армией. Гитлер охотно их отправил. "Мои приветствия Венку, и велите ему поторопиться - иначе будет поздно!"
Три экземпляра завещаний были доверены трём другим стойким сердцам, которым было приказано тайно доставить их Дёницу, Шорнеру и в Оберзальцбург. Бургдорф писал Шорнеру: "Завещание будет опубликовано тогда, когда Фюрер об этом распорядится, или будет констатирована его смерть".

На железнодорожной станции Анхальт шёл тяжёлый бой. С излохмаченной картой города в руке, Гитлер разговаривал со своим шофёром, Эрихом Кемпкой, столько раз возившим его в столь многих исторических поездках с 1933-го. Кемпка сказал Гитлеру, что его автопарк перевозил припасы войскам, обороняющим канцелярию по периметру от Бранденбургских ворот до Потсдамской площади: "Их храбрость - исключительна. Они ждут прибытия спасательных войск Венка".
Гитлер спокойно ответил: "Мы все ждём Венка".

В своём кабинете он написал последнее письмо Кейтелю: битва скоро закончится, и он совершит самоубийство; Кейтель должен будет поддерживать адмирала Дёница до самого конца. "Многие люди злоупотребляли моей верой в них. Неверность и предательство подрывали в течение этой войны нашу боеспособность. Именно поэтому мне не довелось довести мой народ до победы".
Он отказывался верить в то, что такая великая жертва будет напрасной. "Целью должно оставаться завоевание для немецкого народа территории на востоке".

Русские наступали по Саарландштрассе и Вильгельмштрассе и были уже недалеко от министерства авиации.
 В 7:52 вечера Гитлер передал для Йодля пять неотложных вопросов. "1. Где передовые части Венка? 2. Где они атакуют? 3. Где Девятая Армия? 4. В каком направлении прорывается Девятая Армия? 5. Где передовые части Холсте?"

Почти в то же время Борман отправил два сообщения. Первое отражало отвратительную атмосферу в бункере и гласило: "Наше мнение

 


837

всё более склоняется к тому, что на протяжении многих дней дивизии в Берлине в зоне боевых действий топчутся на месте, а не прорубают путь к Фюреру. Мы получаем информацию лишь просмотренную, ограниченную или отредактированную TEILHAUS [Кейтелем]. Мы можем держать связь только через  TEILHAUS (кодовое имя Кейтеля - прим. перев.)
Фюрер приказывает Вам принимать скорые и беспощадные меры против всех предателей". Второе сообщение было короче: "Фюрер - жив и руководит обороной Берлина".


НА ПОСЛЕДНЕМ БОЕВОМ совещании двадцать девятого генерал Вейдлинг объявил о том, что вблизи от Станции Потсдам идут тяжёлые бои. Фаустпатронов не осталось. За этим последовало долгое молчание. Гитлер устало поднялся со стула и повернулся к выходу.
Вейдлинг спросил, что делать его войскам, когда кончатся боеприпасы. Гитлер ответил: "Вашим людям надо будет прорываться небольшими группами". Он повторил это ночью, в письме Вейдлингу и Монке. Вскоре он получил от Кейтеля телеграмму с ответами на четыре его вопроса.

Надежды на то, что Берлин будет освобождён, не оставалось: "1. Передовые силы Венка застопорились южнее озера Швило. 2. Поэтому Двенадцатая Армия не может продолжить наступление на Берлин. 3. Большая часть Девятой Армии окружена. 4. Корпус Холсте вынужден обороняться".

По предложению Евы все женщины в убежищах канцелярии - беженцы от русских, медсёстры из госпиталя Бункера Восса, кухарки и жёны офицеров, были доставлены к одному из проходов. Глаза Гитлера были затуманены и рассеянны. Он подошёл и пожал им руки, сказав каждой несколько слов низким голосом.
Одна из медсестёр начала истеричную речь, настаивая на том, что фюрер должен в конце концов обеспечить им победу, но Гитлер резко оборвал её. "Каждый должен принимать свою судьбу, как человек".

Он начал обдуманную игру, оставшись в Берлине - он знал об этом, и его игра оказалась проигранной.


УТРОМ 30 АПРЕЛЯ 1945-го он решил умереть в три часа дня. Он побрился и оделся, как всегда, аккуратно - оливково-зелёная рубашка, чёрные туфли, носки и брюки - в последний раз. Он послал за Борманом, а затем за Отто Гюнше.
Он сказал им, что он и его жена совершат этим днём самоубийство; Гюнше должен будет убедиться, что обои на самом деле мертвы, оказав им coups de grâce, если  это потребуется, а затем предать тела огню. "Я не хочу, чтобы в будущем моё тело выставляли напоказ в каком-нибудь паноптикуме".

Его бункер должен оставаться нетронутым. "Я хочу, чтобы русские поняли, что я оставался здесь до последней минуты". Магда Геббельс опустилась на колени

 


838

и умоляла его остаться, но он нежно поднял её и объяснил ей, что его смерть необходима для того, чтобы устранить последнее препятствие на пути Дёница, если Германии суждено быть спасённой.

Был собран его мужской штат и состоялся последний совместный обед. Когда он шёл по бункеру в сопровождении Евы, чтобы в последний раз попрощаться, то мог заметить горстку офицеров из своего эскорта, ждущих возле лестницы, ведущей к выходу, с двумя одеялами.

Было около трёх тридцати, когда Гитлер и Ева удалились в комнатку, облицованную белой и зелёной плиткой. Он закрыл двойные двери, изолирующие от всех звуков, кроме жужжания вентиляционной системы и отдающихся разрывов снарядов. Ева села на узкую кушетку, сбросила туфли и положила ноги  на выцветшую голубовато-белую обивку, оказавшуюся возле неё. Гитлер сел рядом с ней с фотографией своей матери справа от него и хмурым портретом Фридриха Великого перед собой.

Они открыли медный футляр и извлекли тонкостенные стеклянные пузырьки с янтарным жидким содержимым. Ева положила голову ему на плечо и раскусила ампулу. Её колени резко дёрнулись в агонии вверх. С трудом управляясь со своей трясущейся рукой, Адольф Гитлер поднёс свой 7,65-миллиметровый Walther PPK к правому виску, сжал зубами ампулу и нажал на спусковой крючок.

 

 

 

Под взглядами молчаливой толпы берлинцев советские войска уводят последних защитников столицы в плен, из которого большинство из них не вернётся.