На главную

Леон Дегрель. Гитлер: Рождённый в Версале + 4-6 главы
(развернуть страницу во весь экран)

4 глава

Амбиции и Реванш

 

     Французская республика страдала от потери Эльзас-Лорана с 1871-го. В том же году, ходе Национальной Ассамблеи в Бордо, Виктор Гюго провозгласил о своей неизбывной верности прецеденту потери этих земель. Деруле́д, Баррас и Бурже вслед за ним начали литературное воспевание мести.
     Хотя и столь благородный, настолько благородным может быть протест французов, он не принимал в расчёт достаточный исторический период, особенно отечественной истории. Франция вполне профессионально аннексировала территории своих соседей. В конце концов, как Норд, Дюнкерк, Лилль, Аррас и Дуэ, все несущие на своих гербах германского орла, были присоединены к Франции?

     То же самое произошло с Русийо́ном, изначально частью Каталонии, как и с Бургундией и Верденом - немецкими соборными городами с 1552-го. Туль стал французским лишь с 1648-го, по Вестфальскому договору. И сами Эльзас и Лоран были приобретены не в столь отдалённом прошлом. Лотарингия в течение тысячелетия был немецкой.
      Почти четыреста лет назад император Карл V мечтал сделать её независимым, неотчуждаемым государством, буфером между Францией и Германией. Однако, у Франции были другие намерения. В 1663-м Франция захватила Нанси, а через сто тридцать три года остатки Лорана были захвачены и аннексированы. Когда Германия вернула эту провинцию в 1870-м, она пробыла французской едва сотню лет.

    История с Эльзасом была похожей. В 1843-м Верденский договор сделал его частью Лотарингии. Двести семь лет спустя, по договору в Мерсене, он стал немецкой территорией Луиса. С двенадцатого по пятнадцатые века он был частью герцогства Швабии и наслаждался ростом и процветанием.

     Только в 1679-м - после того, как войска, ведомые маршалом Тюренном, взяли верх над силами Германской Империи, договором в Неймегене признали суверенитет Франции над Эльзасом. Страсбург оставался немецким до 1681-го, а весьма значительный город Мюлуз Франции не доставался, пока на был захвачен в 1798-м.
     Однако тот, кто родился последним, или последним украденный, часто самый любимый. Такой была история Эльзас-Лорана. И несомненно, что Эльзас-Лоран

 

28

сыграл бы в европейской истории весьма благотворную роль, если бы сформировал ядро буферного государства между двумя соперниками, а не служил вместо этого в течение тысячелетия полем боя для их армий.

     Германия при Кайзере Вильгельме II-м пришла к пониманию того, что судьба "утраченных провинций" была непреодолимимым препятствием для франко-немецкого примирения, и в 1911-м Германия гарантировала Эльзас-Лорану автономию в пределах Рейха. И это - несмотря на растущее принятие населением провинции власти Германии, причём до такой степени, что французский историк Ренувен вынужден был признать:
 

 

Жители Эльзас-Лорана теперь осведомлены о материальных преимуществах, которые им обеспечивает общее процветание Германии; они более не протестуют против депутатов, а направляют в Рейхстаг своих представителей, которые заседают вместе с немецкими партиями, и католиками, и социалистами. (La crise européenne, p. 138)

И не только в отношении Эльзас-Лорана, но и в вопросе колоний Германия искала способа умиротворения Франции, но её правительство оставалось ожесточённым. Уступив в 1906-м Франции контроль над Марокко, Германия в свою очередь получила лишь полоску неплодородной земли в экваториальной Африке. К тому же новые британские союзники Франции оказали давление на Испанию, чтобы та отказала Германии в праве на прокладку подводного кабеля через Канарские острова для обеспечения телефонной связи с её колониями в Центральной Африке.

     Не упав духом, в 1912-м правительство Германии предложило Франции тесное сотрудничество, как позднее, в 1922-м, президент Пуанкаре признает в парламенте: "не подлежит сомнению то, что в течение всего 1912-го года Германия совершала искренние усилия для того, чтобы объединить с нами свои усилия в общих интересах Европы и укрепления мира".
    

   Но что было, то было. Не имеет значения, насколько рьяно Германия демонстрировала свою готовность идти на уступки, ведь поскольку Эльзас-Лоран не оказался под французским флагом, примирение не состоялось. Если бы другие страны относились к Франции, как она к Германии, её примирение с Испанией не состоялось бы до тех пор, пока она не вернула бы Каталонии Перпиньян, с Бельгией - пока Франция не вернула бы область Норд его Бельгийско-фламандской родине. Но реконкистой потерянных приграничных территорий Франция добивалась не примирения, а усиления своей военной мощи.

     Союз с Францией, заключённый Россией в 1894-м, был странным. Париж и Санкт- Петербург находились друг от друга в более, чем тысяче километров - огромном расстоянии для времён отсутствия авиации. Разница между народом Франции и народами царской империи была огромна.
     Единственными ощутимыми контактами двух наций за предшествующий век были противоборствующие, когда Наполеон привёл свою Великую Армию в 1812-м в Москву, и когда французские зуавы помогали британским войскам в попытке оккупации Крыма в 1854-м.

 

29

     Однако, на мгновение интересы Франции и России, по крайней мере их политических элит, совпали. Французской республике требовалось дополнительно несколько миллионов солдат, а у России они были. России были нужны миллиарды золотых франков для финансирования своих панславистских и дальневосточных проектов, и Франция была готова их предоставить.
     Ни у одной стороны не было иллюзий относительно применения результатов обмена. У французских политиков не было любви к царской автократии, не имели и панславистские Великие Князья какого-либо уважения к тому, что они называли "толпократией". Военные узы стали значительно крепче, с официальными регулярными совместными действиями Генеральных Штабов, совместными военными смотрами и взаимными визитами двух флотов. Низменный прагматизм скоро принёс плоды.

     Французский дрейф в сторону открытой враждебности с Германией был усилен отечественными политическими процессами. В 1913-м президентом Французской республики был избран Раймонд Пуанкаре, бывший министром иностранных дел. Когда в начале года Пуанкаре принял Елисейский дворец у президента Фальера, Фальер заявил: "Я боюсь, что после меня на Елисеи проникнет война". По мнению Джорджа Малкольма Томсона, "было очевидно, что у Лорана Пуанкаре нет антипатии к войне".

     У французского реваншистского блока были и оппоненты, некоторые из которых чрезвычайно влиятельные. Джозеф Кайло - министр финансов, бывший премьер-министр, был влиятельным политиком, которого Пуанкаре боялся как сильного соперника. Жан Жорес, пламенный социалистический оратор и пацифист, мог поднять массы, как никто другой из французских политиков. Однако, при сильной власти Пуанкаре их голос был бессилен в деле раскрытия военных и дипломатических махинаций французского правительства.

   Пуанкаре не был обаятельным человеком; не было у него ни красноречия, ни миротворческих способностей. Он был худым, как жердь, с глазами чучела совы. Я лично знал его в юности. При встрече с ним я был поражён его пронзительным голосом. Он был маленьким, холодным человеком, его щёки раздувались от врождённого дурного характера. С усами, похожими на железно-серую кисточку для бритья, он напоминал хитрую лису.
     Он не верил людям, и люди не верили ему. Пожизненный буквоед,  он сдабривал свою политическую и дипломатическую деятельность, свои заверения, свои выступления в парламенте и свои напоминания столь обильной ложью, отговорками, увиливаниями и противоречиями столь обильно, что общий вес всего этого был подавляющим.

     Он казался честным в своих личных финансовых делах - редкая добродетель среди людей в политике, финансах и прессе, где принято валяться в моральных нечистотах. Однако, его грязные трюки в политике были столь многочисленны, что можно было только желать, чтобы он облегчил общественную казну на несколько миллионов франков, чем послал полтора миллиона французов на смерть в кровавую баню Первой мировой войны.
     Пуанкаре не искал войны открыто и официально, хотя тайно желал её всеми своими силами. После начала войны он скажет, что это был "божественный подарок". Шарль де Голль, с его  орлиным глазом, не имевший равных в анализе

 

30

подсознания своих французских собратьев, писал в "La France et son armée": "Не без тайной надежды наблюдал он приближение трагедии".

     Однако, в 1912-м Пуанкаре не хотел компрометировать себя балканскими авантюрами русских панславистов. Он не хотел менять Страсбург на Белград или на Сараево.  Это устаивало русских, и они потратили много усилий на то, чтобы скрыть свои интриги от своих французских союзников.
     В марте 1912-го, без ведома Франции, российский посол и фактический полномочный представитель в Белграде, Николай де Гартвиг, составил секретные пункты договора между Сербией и Болгарией, которыми оговаривалось  количество болгарских войск, поступающих в распоряжение Сербии в случае войны с Австро-Венгрией.

     Пуанкаре раздражала скрытность его союзников, особенно когда его послы получали от своих русских коллег лишь ханжеские отказы. Некоторое время Пуанкаре был плохо информирован о балканских делах русских, даже в большей степени, чем их общий враг - Германия. Он находился в неведении о предварительной перекройке Россией границ её государств-сателлитов в балканской прелюдии к войнам 1912 и 1913-го. Однако, несмотря на всю свою обычную раздражительную реакцию на открывающуюся ему правду, президент Франции проглотил неприятные объяснения русских словно послеобеденные сладости.

     В 1913-м, получив окончательный текст секретного соглашения между Россией и Болгарией, он прошептал Сергею Сазонову, министру иностранных дел России: "Я хочу обратить внимание месье Сазонова на то, что договор подразумевает войну не только против Турции, но и против Австрии". (Poincaré, Les Balkans en feu, p. 113). Ответ Сазонова состоял из трёх слов: "Я должен согласиться", но он более не торопился с предоставлением информации о российских целях на Балканах.
      Новый президент прилагал все усилия не только к предотвращению франко-немецкого взаимопонимания, но и к противостоянию Австро-Венгрии, которая, по его мнению, была слишком хорошо расположена к Франции.

     Например, Пуанкаре лично обеспечил торпедирование займа, предлагаемого Банку Франции австрийцами, у которых была безупречная финансовая репутация. До этого Франция дала в долг сорок пять миллионов золотых франков, одну треть из них - России, на самых великодушных условиях.
     Сербии тоже перепал кусочек от этой французской щедрости. Не взирая на то, что увеличение долга Австрии значительно усилит французское влияние на великую европейскую державу, Пуанкаре решил нанести оскорбление этому тевтонскому союзнику ненавистных германцев.

     Со столь же опрометчивыми расчётами Пуанкаре встал на свой путь уязвления Вильгельма II-го. В начале 1914-го, после того, как Вильгельм любезно пригласил французского министра, Аристида Брианда, на регату в Киль, Пуанкаре запретил это Брианду, решив, что "встречи такого рода являются возмутительными и оскорбительными".
     Дипломаты Пуанкаре неоднократно информировали Париж с мест о благосклонных намерениях Германии к Франции. Посол Капмбон телеграфировал из Берлина

 

31

в Париж заверение барона Бейенса, бельгийского министра, сделанное в адрес Германии: "Единственным фактом, в котором можно быть абсолютно уверенным, является то, что германский канцлер желает избежать противостояния в Европе любой ценой".
     Блестящий лидер социалистов, Марсель Самбат, в своей книге "Faites la paix ou faites un roi" подчеркнул особенную осторожность Вильгельма II-го: "Император Германии на протяжении двадцати пяти лет не взирает на насмешки и даже упрёки в трусости".

     Осведомлённость Парижа в том, что Россия наращивала на протяжении двадцати пяти лет своё интриганство, росла. Интенсивность приготовлений Сербии против Австрии усиливалась. Французский военный атташе отправил своему правительству шифрованную депешу, датированную 28 марта 1914-го, о замечаниях, которые день назад сделал Фердинанд, король Болгарии, своему военному руководству: "Давайте не будем мешать Сербии. Сербы уже считают, что они достаточно сильны для того, чтобы разгромить Австрию. Не пройдёт и шести месяцев, как они нападут на неё в союзе с Россией".

     Правительство Франции, за три месяца до Сараево, несомненно, не было озабочено  перспективой австро-сербской войны. Вместо того, чтобы стремиться к посредничеству, Франция проворно предоставила Сербии кредит на создание запасов оружия и необходимых материалов. Импульс был обеспечен большим французским займом 1913-го.
     Французские деньги не только вооружили сербов - они сделали сербских лидеров богаче. В качестве примера коррупции, порождённой франко-сербско-российской политической связью, рассмотрим событие вокруг винтовок Маузера. 29 ноября 1913-го генеральный секретарь МИД, Драгомир Стефанович, составил следующее письмо французскому финансисту и медиамагнату (Le Temps) Эдгару Роельсу:
 

 

Господа:

Вопрос винтовок является неотложным. Пожалуйста, относитесь к нему, как к вопросу чрезвычайной важности. Пожалуйста, сообщите мне самую раннюю дату возможного выполнения заводом заказа. Цена за винтовки может доходить до 80 франков за штуку. (Комиссионные будут включены в цену).
     Как я сообщал Вам, мы говорим исключительно о 7мм модели Маузера 1910-го года. Так как Маузер состоит в картеле с австрийской "Steyr Works", мы опасаемся размещать заказ Маузеру отсюда, так как в конечном итоге винтовки будет изготавливать Steyr и, в случае усложнения политической обстановки, получить винтовки будет невозможно.

     Так уже случалось - в 1908-м. Рассматриваемая отправляемая партия должна быть оплачена из суммы займа, сделанного во Франции. Ни при каких обстоятельствах нельзя ничего говорить Маузеру.


     Винтовки Маузера, оплаченные Парижем, прибыли  в Сербию в феврале и марте 1914-го. Следующие сербские сановники получили за свои хлопоты соответствующие комиссионные: премьер-министр Пашич - от 4,5 до 5 процентов, в зависимости от объёма, воевода Путник - 3 процента, Председатель Верховного суда и начальник службы финансов получили по 1 проценту комиссионных каждый, а генералиссимус Сербии вышел с 2-мя процентами.

 

32

     Уровень низости, достигнутый в этом грабеже был таков, что после войны Югославская Демократическая Социалистическая Партия обвинит Николая Пашича в том, что он самолично украл миллион золотых франков, выделенных Россией Сербии. Социалисты также обвинят прежнего сербского посланника в Париже - М. Р. Вешича в связи с другим миллионом золотых франков, который был предназначен раненым во время войны сербам.
          Россия также предприняла попытку втянуть Румынию в дело её антиавстрийской агитации, так как та была ключевым союзником Австро-Венгрии, связанной с ней договором 1883-го.

     Великий Князь Николай, дядя царя, один из самых активных панславистских сторонников войны, лично приехал в Бухарест, чтобы подкупить и румынское правительство, и королевскую семью. Он сразу же преуспел в этом с премьер-министром Румынии, Таке Ионеску. Драгомир Стефанович позднее писал в своих "Воспоминаниях и документах сербского дипломата":
 

 

В декабре 1912-го Таке Ионеску в русской дипмиссии в присутствии нашего поверенного дважды встречался с Великим Князем Николаем. В ходе второй встречи была определена сумма денежного пособия, которое затем будет выплачено румынскому государственному деятелю в качестве вознаграждения за предложенное им содействие в продвижении российской антирумынской пропаганды. Сумма составляла 5 000 золотых франков в месяц.

Таке Ионеску гарантировал Великому князю Николаю то, что случае австро-российского конфликта он и его друзья, при поддержке ключевых военных руководителей, в частности, генералов Филипеску и Авереску, сделает для короля Кароля и его пронемецких министров выполнение обязательств по союзническому договору, заключённому Румынией и Австрией в 1883-м, невозможным.

Предшественнику Ионеску на посту премьер-министра, Marchiloman-у, удалось получить и опубликовать фотографии приёмов Ионеску. Выяснилось, что Ионеску был субсидирован и из секретных фондов Италии. И сам Ионеску субсидировал ежедневную французскую газету - "Le Temps" и её агентство на Балканах: естественно, что эти деньги поступали от русских, которые сами получили огромные французские займы.

     Стефанович отмечал в своих воспоминаниях: "По мере того, как мы лично [с сербским министром иностранных дел] вникали в суть вопроса, в январе 1913-го мы  убедились в том, что в самый решающий момент Румыния выступит с нами против Австро-Венгрии".  Немцы быстро установили наличие в Румынии российской активности. В январе 1913-го представитель Германии в Бухаресте телеграфировал в Берлин: "Число тайных агентов и шпионов, которых Россия внедрила в Румынии за несколько месяцев, стало чудовищным. Они сосредоточили свои усилия на подбивании страны против Австрии. Я спрашиваю себя, к чему они клонят".

 

33

     В свою очередь, немецкий посол в Афинах, граф Куадт, 1 марта 1913-го телеграфировал: "Российская пропаганда капает на самые низкие слои населения Румынии". Согласно послу Ширинскому, поверенному Германии в Австро-Венгрии, работа русских,  создавших грязный фонд в миллион рублей для подкупа румын, умело дублировалась французским послом в Бухаресте - Блонделем. Блондель канализировал в Румынию свежий поток французских политиков и журналистов с целью насаждения антиавстро-венгерских взглядов; был среди них и Андре Тардю из "Le Temps".

     В Париже Тардю был близким доверенным лицом российского посла, Александра Извольского, который в 1912-м писал своему министру иностранных дел, Сазонову: "У меня бывают ежедневные разговоры с месье Тардю". Тардю был скользким, беспринципным дельцом, который интриговал с немецким дипломатом в Париже с целью создания в Конго нелегального каучукового консорциума, должного приносить ему через посредников миллионы, пока об этом не раструбил финансовый инспектор французской ассамблеи - Джозеф Галифакс.
     За шесть месяцев до Сараево Тардю был уполномочен предложить румынам в обмен на сотрудничество часть Австро-Венгрии - Трансильванию. В Бухаресте Тардю публично прочитал провокационную лекцию "Трансильвания - румынский Эльзас-Лоран".

     24 июня, за четыре дня до убийства эрцгерцога и его жены, Таке Ионеску отправил Тардю шифрованную телеграмму:
 

 

"Соглашение по всем принципиальным пунктам удовлетворительное общие интересы определены вчера после разговора с Сазоновым, Брэтиану. В основе соглашения наши претензии на Трансильванию, Банат, Буковину. Всё. Любые комментарии пока неуместны, письмо последует с курьером из миссии".

     В тот же день русские индоссировали французские гарантии Румынии. Позднее француз Жорж Клемансо заявит: "Из всех скотов на этой войне румынские были самыми скотскими". Наверное, это суждение спорно: в то время свинство было повсюду, особенно на Балканах.

 

 

5 глава

Пуанкаре и Кайло

 

     Как бы ни были настроены французские политики на войну, им всё же было необходимо заразить военной истерией французские массы. И в этом деле такие политики, как Пуанкаре сочли скрытую помощь русских агентов неоценимой. Это был странный, но взаимовыгодный союз.
     Русские субсидировали французские газеты, которые взывали о военной и финансовой помощи России, что позволяло русским создавать ещё больше фондов для подкупа. Поджигатели войны в среде французских политиков получали результаты от бесконечного битья прессы в боевые барабаны, разжигающего враждебность к Центральным Державам, Германии и Австрии.

     Долго искать газетчиков достаточной степени продажности для того, чтобы заголовки и передовицы их газет соответствовали сценариям, предоставленным зарубежной державой, не приходилось. Фактически, для русских эта проблема сводилась к тому, чтобы выбирать из бегущей к ним толпы, жаждущей взяток.
     Артур Рафалович, делегат русского министра финансов во Франции, докладывал своему премьер-министру: "Так как купить всех просто невозможно, будет необходимо проводить селекцию". И добавил: "Каждый день вы начинаете презирать кого-либо ещё".

     С начала 1912-го русские мастера раздачи взяток потратили сотни тысяч золотых франков. Постоянно растущий темп субсидий взлетел до трёхсот пятидесяти тысяч золотых франков в месяц. Общие расходы достигли десяти миллионов.
     После захвата большевиками власти в 1917-м они опубликовали секретные документы, раскрывающие как размер, так и участников низменного бизнеса, среди которых - ещё одна телеграмма Рафаловича послу Извольскому: "Вы передадите эти деньги посредством секретных прямых персональных платежей за сотрудничество,  оказанное Вам в Le Temps, L’Eclair, and Echo de Paris." (February 26, 1913). Один из друзей Пуанкаре на предмет публикаций платежей писал: "Омерзительный список, в котором мы видим сросшихся вместе в одной и той же деятельности и

 

35

низости Le Figaro Гастона Кальме, the Radical, the Journal des DébatsJournal Генри Letellier-а, La République Francaise, Le Matin, L’ Echo de Paris, and L’Eclair и доминирующего в нём будущего переговорщика мира, начальника иностранного бюро Le Temps - Андре Тардю".
     Тардю, которого мы только что видели за работой в Румынии, был особым пером в русской шляпе. За несколько лет до этого его газета вполне симпатизировала Австро-Венгрии; в письме в Санкт-Петербург, датированном 16 февраля 1911-го, Извольский писал: "В газете Le Temps месье Тардю пользуется любой возможностью, чтобы представить франко-русское согласие в невыгодном свете". Годом позже посол уже напишет: "М. Тардю не теряет времени в употреблении своего пера в моих целях".

     Правительство Сербии по примеру своих русских патронов не особо мешкало с началом игры во взятки. Согласно разоблачениям Драгомира Стефановича, за два года до Сараево сербы предоставили ключевым французским газетам подъёмные в сумме полутора миллионов золотых франков - "маленькую благодарность" по словам премьер-министра Пашича. Сербские фонды учредили влиятельное балканское агенство Le Temps под руководством вездесущего Тардю, который обеспечивал французские газеты добрыми девяноста процентами их балканского материала.
     Русский представитель в Сербии, Гартвиг, играл в этом особую роль, и агентство располагало его собственным шифром, который не смогло взломать даже французское правительство. Под натиском такой атаки купли-продажи прессы французская публика не могла долго оставаться беспристрастной.

     Как позднее писал один из коллег Клемансо:

 

Самый смелый вздор и самая наглая ложь после публикаций и комментариев в Le Temps, Echo de Paris, и Journal des Débats, которые считались нашими правящими классами на то время правдивыми и досконально информированными органами прессы, а поэтому достойными полного доверия, копировались всеми провинциальными газетами. Они принимались  за истину в последней инстанции миллионами жителей как нижнего, так и среднего класса,  пенсионерами, рабочими и крестьянами, кто в течение двадцати лет видел, что их сбережения идут в виде займов в Россию, "дружественную и союзническую" и ждали возможности отдать за неё свои жизни.

     Пуанкаре на делал ничего для того, чтобы помешать замыслам русских по развращению свободной французской прессы. Когда в 1912-м Извольский пришёл к нему, чтобы обрисовать планы разложения французской прессы путём подкупа, тот сумел быстро справиться со своими опасениями. Пуанкаре как-то прошептал агенту Извольского, некому Давыдову, ведшему с ним дела: "Необходимо распределять [деньги] по возможности в небольших последовательных количествах с большой долей осмотрительности и благоразумия".
     Пуанкаре приходилось иметь дело и с ещё более отпетым субъектом, Ленором, чьей работой было личное вручение газетчикам пухлых конвертов. Пуанкаре позднее ханжески объяснялся, что мог встреться с Ленором лишь единожды и, в любом случае, "не имел повода говорить с ним". Однако, факт того, что его еврейский министр финансов - Клотц, поглубже погружал свои руки в мерзкие субстанции,

 

36

вряд ли отмывает Пуанкаре. Клотц, который даже требовал того, чтобы русские платили авансом - "из-за сложной обстановки во французском правительстве", окончит свою карьеру скандалом в уголовном суде.
      Несмотря на растущие симпатии общества к Сербии и России, у французских масс всё ещё не было тяги к войне. Политика Пуанкаре казалась слишком милитаристской, особенно когда в 1914-м французский президент пожелал продлить срок обязательной военной службы с двух до трёх лет.

     Вопреки расширяющейся кампании в прессе, питаемой большим числом русских фондов ("Клотц", по сообщению в Петербург Рафаловича, - "требовал второй кусок: в течение ещё  трёх лет понадобится проведение большой кампании для прохождения [закона"]), план был провален. Главная оппозиция во французском истэблишменте была представлена Джозефом Кайло. Кайло, умерший в 1944-м, теперь практически забыт, но в то время он был, возможно, самым интеллектуальным и компетентным французским государственным деятелем.
     Шарль де Голль считал его первым европейским политиком, понимающим важнейшую роль экономики в общественной жизни. Как и его неприятель Пуанкаре, он был жёстким, высокомерным и авторитарным. Кайло и Пуанкаре были рождены врагами, которым было предопределено сталкиваться друг с другом в течение их карьеры.

     Кайло, в противоположность большинству французов, не был жёсткосердечным антигерманцем. Он уважал военную мощь Германии и считал, что колосс за Рейном может преподать его стране важные уроки работы, порядка и модернизации промышленности. Кайло считал, что две нации должны дополнять друг друга, а не сопернически раздражаться из-за разницы в темпераменте и психологии. Обеим есть что предложить, и пара должна прийти к замечательному  симбиозу.
     Слишком поздно придут немцы и французы к признанию правоты Кайло. Ирония французов над разницей с немцами в калибрах "Отто фон Бисмарка" и "Графа фон Бюлова", намного лучше, чем закапывание топора войны Аденауэром, канцлером урезанной Германии и де Голлем, президентом Франции, после восьмидесяти лет катастрофической вражды.

     В 1914-м казалось, что у Кайло есть верный шанс победить на выборах и занять кабинет президента совета министров, что вынудило бы Пуанкаре, президента Французской Республики, вверить ему значительную часть забот правительства. Что бы тогда стало со страстными замыслами Пуанкаре по возвращению Эльзаса и Лорана?
     Борьбе Пуанкаре против Кайло содействовал факт того, что многие французы, крепкие, как кремень в вопросе "потерянных" территорий, не выносили Кайло из-за рассудительности в этом вопросе. По своей природе французы - очень шовинистический народ. Так, бельгийцы для них - "маленькие бельгийцы", говорящих на странном жаргоне. Испанцы - "полуафриканцы", англичане - "отъявленные лицемеры", американцы же немногим лучше полузверей.

     Внешний мир мало интересен французам, у них нет потребности в изучении его. Шарль Моррас, наиболее французский из французских интеллектуалов, в возрасте сорока не бывал в франкоговорящей Бельгии, кроме одной экскурсии, длившейся несколько часов. Пьер Лаваль, двенадцать раз бывший в кабинете министров, признался мне, что

 

37

проехал через Бельгию только раз, через Льеж, ночью и в спальном вагоне. Тем не менее, французы за десять веков войн повидали немало в Европе: Брюссель, Рим, Мадрид, Вена, Москва, перенесли двадцать нашествий из Германии. Но эти темы они обсуждают неохотно. Именно на этом отвращении к иностранцам и неспособность воспринимать политические аргументы другой стороны Пуанкаре построил свою политическую карьеру.
     Он без устали агитировал за политику, основанную на мести и военной силе. Кайло же плыл против течения популярного шовинизма, и это принесло ему миллионы врагов.

     За три мучительных года войны достижения Пуанкаре в игре на гневе народа разбивались о столь же упрямое беспокойство большинства французов за их свободу и собственную шкуру. Агитация в бистро за Эльзас-Лоран была чудесна, восклицания во время парада в День Бастилии по Елисейским полям - восхитительны, но.... Личное самопожертвование ценой жизни и конечностей всё-таки требовало большего.
     Пуанкаре должен был найти какой-то способ торпедировать своего соперника. Он нашёл его в слабости Кайло к женщинам. Несмотря на плешивость, Кайло пользовался большим успехом у прекрасного пола. Как и многие французские политики, он беззаботно перемещался от одной любовницы к другой. Естественно, что как и за многими публичными людьми, женщины бегали за ним.

      Гитлер, который был абсолютно корректен в этом вопросе, однажды показал мне выдвижной ящик, полный писем от прекрасных женщин всех возрастов, умоляющих его подарить им дитя. В любви, по удачному выражению Наполеона, безопасность заключается в бегстве. Множество раз императору приходилось пускаться наутёк. Кайло не был столь быстроногим.
     После долгого времени более или менее тайного наслаждения прелестями одной из своих обожательниц, он на ней женился. Прекрасную платиновую блондинку, стильно одевавшуюся, звали Генриетта. Они очень любили друг друга. Но упрекать их было не в чем, особенно теперешним стандартам.

     И уж Пуанкаре должен быть быть в заднем ряду подглядывающих за этой маленькой идиллией, так как его утехи с женщиной несколько менее, чем невинной, вызвали в своё время сенсацию, особенно когда его возлюбленная после определённо далёкой от добродетели карьеры потребовала, чтобы она и старый антиклерикалист тайно обвенчались у архиепископа.
     Да и человек, бывший правой рукой Пуанкаре в его операции "Нижняя юбка", организованной против Кайло - Луис Барту, точно не брал призов за образцовую добродетель. Джордж Малкольм Томсон так описывал эту сцену:

 

 

Ранней весной 1914-го Кайло был для Пуанкаре серьёзным источником беспокойства. В мае предстояли выборы,  мнение народа склонялось влево. Поэтому отказать Кайло в премьерстве было сложно. Кайло, который в своей безграничной самоуверенности считал, что сможет сторговаться с Германией! Это было бы концом политики Пуанкаре жесткой враждебности к силам за Рейном, бескомпромиссности, которая лишь чудом не доходила до провокаций. (The Twelve Days, p. 66)

     Пуанкаре и его приспешники разработали схему подрыва планов Кайло на будущее и, неудивительно, что посредством прессы. "Le Figaro", под руководством ранее бедствовавшего Гастона Кальме, наслаждавшегося обильными субсидиями русских (оставившего по завещанию тринадцать миллионов франков), 10 мая 1914-го начал кампанию по уничтожению Кайло с таких слов: "Наступил решающий момент, когда мы не должны бояться действовать, несмотря на то, что наши моральные и личные склонности

 

38

могут порицать это". Вскоре газета получила любовные письма Кайло и его жены за то время, пока она была его любовницей. Кайло подписывался "Жо-жо, Генриетта - Ри-Ри". Письма состояли из той чепухи, которую возлюбленные пишут друг другу веками - исповедей горячей страсти, иногда серьёзных и, в любом случае, не предназначенной для любопытных. 16 мая, когда Ри-Ри бросила свой взгляд на первую страницу "Le Figaro", то обнаружила, что первые из её писем Жо-Жо стали историей дня. Материал был весьма сентиментален: не была опущена ни одна их интимных подробностей.
     Газета объявила, что остальные письма появятся в ближайших номерах. Мадам Кайло бросилась в объятия мужа. Рыдая, она заклинала его: "Неужели ты позволишь этим гиенам журналистам вторгаться в наш будуар?"

     Она не собиралась. Получив отворот от высоченного парижского мирового судьи, который лишь пожал плечами и ответил: "Такова цена за бытие политиком", она раздобыла пистолет, направилась в контору "Le Figaro" где, при получении пропуска в кабинет Кальме, выпустила все шесть пуль в своего очернителя. Однако, мадам Кайло следовало целиться повыше.
      Ныне покойный Кальме был лишь наймитом. Как только по Парижу разнеслась весть о мести Ри-Ри,  взбудораженный Барту бросился к своему хозяину в президентский дворец. Как позднее Пуанкаре описывал эту сцену журналисту P.B. Gheusi, Барту в ужасе от последствий статей рухнул на стол Пуанкаре. "Я - тот, кто писал все статьи против Кайло" - воскликнул он. "Я - виновник трагедии. Я должен покарать себя!"

     Нет нужды говорить о том, что Барту себя не покарал. Для политики это - обычное дело. Несколько раз он будет министром и останется верным приспешником Пуанкаре и  вообще любого своего патрона. Из-за того, что его жену арестовали, как обычную преступницу, у Кайло не осталось выбора, кроме как отступить. Обезглавленная оппозиция не смогла более угрожать планам Пуанкаре. Впоследствии Кайло стал предметом насмешек, даже на парижских улицах. Суд в июле над его женой стал сенсацией, так как Генриетта упала на своём стуле в обморок, как героиня классической трагедии.
     Надежды на её оправдание были малообещающими. 27 июля 1914-го, когда она была осуждена, война была вопросом нескольких часов.


_______

 

 

6 глава

Удалённые заговорщики

 

     Первые две недели июля президент Пуанкаре терпеливо ждал, пока его сторонники, окружавшие царя, не подготовят русские силы к войне. Огромные расстояния и достаточно примитивные коммуникации России делали её мобилизацию намного более долговременным делом, чем в компактной и хорошо организованной Европе, и на первых порах Пуанкаре  был снисходителен к вошедшей в поговорку неповоротливости русского медведя.
    Однако, к середине июля Пуанкаре начал нервничать. В нетерпении убедиться в наличии у русских как намерений, так и их реализации: по словам Джорджа Томпсона, чтобы "добавить немного стали в позвоночник этого могучего, но сомнительного союзника", 15 июля Пуанкаре сел в Кале на лайнер "Франция" и отправился в Санкт-Петербург.

     Шесть дней спустя он и его премьер-министр Рене Вивиани были приняты в российской столице с той помпой, на которую способна только автократия.  В летней резиденции царя - Петергофе, Пуанкаре познакомился с семьёй императора, обратив особое внимание на четырёх дочерей царя, презентовав каждой из них наручные часики с бриллиантами, всё время незаметно, но внимательно разглядывая их, озабоченный вульгарным слухами, циркулирующими вокруг их отношений с зловещим святым старцем - Распутиным.
     Пуанкаре подарил царю и царице гобелены и комплект золотых приборов для прогулочного автомобиля царя. Вскоре французский президент и русский император погрузились в серьёзную беседу, если таковой можно назвать одностороннюю речь, которой маленький афористичный Пуанкаре потчевал царя, сидящего молча и незаинтересованно.

    Царь Николай II не был тем человеком, который может управлять империей. Вялый и нерешительный от природы, под каблуком своей жены, уроженки Германии - Александры, каждое мгновение находящийся под защитой сотен гвардейцев, он не имел никого, кто бы мог защитить его от продажных невежд и лизоблюдов, формирующих его официальную обстановку. Горемыкин, председатель совета министров, не годился ни для чего, кроме лежания на софе с третьесортной новеллой и сигаретой в растрескавшихся губах. Маклаков, министр внутренних дел, обрёл своё положение благодаря способности забавлять юную Великую Княжну своим копированием поведения животных: он разыгрывал пантеру и дико скакал по полу, а девочки ёжились и визжали от притворного ужаса.

 

40

     Министр обороны, В. А. Сухомлинов, был не менее сомнительной личностью - маниакальным игроком, постоянно находящимся в долгах. Незадолго до визита Пуанкаре он дал интервью - "Россия сегодня", широко опубликованное в французской прессе, вызвавшее панику на фондовой бирже, которую Сухомлинов смог использовать в свою пользу. Один из его многочисленных кредиторов был связан с немецкой разведкой.

     Реальной силой за потёмкинским фасадом царского двора были другие люди. Министр иностранных дел России, С. Д. Сазонов, играл наиболее важную роль в балканских интригах прошедшего десятилетия. Александр Извольский, бывший министр иностранных дел и в 1914-м посол во Франции, играл в дипломатии роль, вряд ли уступавшую роли Сазонова.
     Ещё  были гранды панславизма, гнездившиеся в генеральном Штабе и Верховном командовании, самым крупным из которых был дядя царя, Великий Князь Николай, Главнокомандующий армией. Именно с Сазоновым Пуанкаре вёл самые важные для себя разговоры.

     Сазонов, при эффективной помощи своего предшественника Извольского, был и остался жёстким переговорщиком. За два года до этого Пуанкаре настаивал на том, что Франция не будет втянута против её воли в войну, назревающую на Балканах. Пуанкаре сказал тогда Сазонову: "Не рассчитывайте на нашу военную помощь на Балканах, даже в случае нападения Австрии".
     В августе 1912-го Пуанкаре повторил мнение своего правительства: "В случае соответствующих событий мы выполним свои обязательства. Однако, не полагайтесь на нашу военную помощь на Балканах даже при нападении Австрии или если, напав на неё, вы получите вторжение Германии". (Poincaré, Les Responsabilités de la guerre, p. 53)

     Несмотря на это и множество других предупреждений, все из которых убеждают в том, что война случится только тогда, когда это будет выгодно Франции, в июле 1914-го Пуанкаре обнаружил, что зависит от царской империи. Тщательно организованные заговоры Сазонова и Извольского впутали Францию до лидирующего состояния : обратный путь к Эльзасу и Лорану требовал обхода Сербии с и был сопряжён с большими потерями.
      Поведение Пуанкаре в Санкт-Петербурге продемонстрировало его согласие на балканское участие. Он оживлённо подбадривал сербского посла в России, Спалажковича, которому  заявил: "Не бойтесь. Сербия - хороший друг нашей страны". Спалажкович, чей белградский шеф, секретарь МИД, однажды заявил: "Я всегда недоумеваю, является Спалажкович бо"льшим мерзавцем, чем дураком, или столь же туп, как и жуликоват", стал первым сербским дипломатом, который узнал об искреннем решении Пуанкаре сделать Францию, что бы ни случилось, союзницей Сербии и России.

     Поддержка Сербии, которую в Санкт-Петербурге продемонстрировали лидеры Франции, сопровождалась проявлением враждебности к Австро-Венгрии. Премьер-министр Вивиани, будучи в столице России, отправил всем французским послам, работавшим за границей, директиву, транслирующую следующее заявление Пуанкаре: "Франция не потерпит австрийского вмешательства в события в Сербии".
     На дипломатическом рауте, организованном Пуанкаре в Зимнем дворце, он совершил шокирующий личный выпад в сторону австрийского посла в России, графа Сапари в оборотах, которые "вывели графа Сапари из себя", как позднее писал посол Испании, граф Картагена, в своих дипломатических мемуарах. Даже Пуанкаре, поражённый убийственной критикой, случившейся

 

41

на его дипломатическом faux pas, позднее почувствовал необходимость хоть как-то защитить его взрыв, что и сделал в книге "L’Union sacrée", где он пишет: "Я заметил послу, что у Сербии есть друзья в России, которые явно будут удивлены, обнаружив её мишенью для грубых мер, и что это удивление разделят и другие страны, являющиеся друзьями России". Во всяком случае, Пуанкаре выразит австрийскому послу соболезнование из-за зверского убийства наследника трона его страны.      Замечание, сделанное на дипломатическом приёме, указывает не только на жалкую утрату самоконтроля, но и на явную волю к оскорблению и провокации.

     Кроме совещаний с Сазоновым и Извольским, с которыми он интенсивно работал в Париже, с обоими на почве дипломатии, а также более грязных дел, включая обработку крупнейших французских журналистов, Пуанкаре также встречался с Великим Князем Николаем, Главнокомандующим российской армией. Великий Князь был великаном, ростом в шесть футов семь дюймов, с манерами столь же впечатляющими, как и его рост.
      Несмотря на свою пресловутую брутальность, он был чрезвычайно популярен среди простолюдинов, ибо, к огромному восторгу мужиков, был склонен к жестокому наказанию даже самых высокопоставленных своих подчинённых, а также отпусканию проворных пинков провинившимся генералам, тем самым установив насильственную демократию, превзойдённую лишь сталинскими массовыми репрессиями офицерского корпуса в 1930-х.
    Николай и его брат, Великий Князь Пётр, поддерживались в своём панславизме их жёнами Анастасией и Милицей, горячими дочерьми короля маленькой Черногории, Николая. Король Николай, неисправимый транжира, чьи поиски богатой жены вдохновили Легара на его "Весёлую вдову", правил государством, тесно связанным с Сербией как исторически, так и этнически, но которая, под его правлением, склонилась к умиротворению Австрии.

     Его дочери, наследницы долгой традиции бандитизма и вендетты, были столь же бойки, как и обворожительны. Они смеялись над раболепством окружающих стран перед императорской семьёй и всегда казались настроенными подстрекательски. Во время визита государственных деятелей Франции их предпочтительным врагом была Германия, и два вулканчика ловко обвели Пуанкаре вокруг своих пальчиков.
    На банкете с послом Франции, Морисом Палеологом, устроившим его для царя и своего президента, Александра и Милица сами украсили столы, разместив везде букеты цветов. Перед угрюмым Пуанкаре они поставили золотую шкатулку со сладостями, после вскрытия которой оказалось, что в ней находится полфунта земли из его родного Лорана - фокуса его мстительных амбиций нап ротяжении всей карьеры. Чтобы кровь Пуанкаре вскипела ещё сильнее, Великий Князь Николай устроил в Красном Селе большое военное представление.

     Вместе с царём они созерцали, как маршировали шестьдесят тысяч войск - могучих мужчин, усатых, с грудью колесом, с гиканьем, ассоциирующимся с волчьими стаями, носящимися по бескрайним степям. Казачьи кони ржали, словно опоенные водкой.
     И, что особенно впечатлило французского президента, русские оркестры наполняли воздух исполнением французских военных маршей - Le Régiment de Sambre et Meuse, Fiers Enfants de la Lorraine, пока Пуанкаре наполнялся гордостью. В конце парада Пуанкаре отважился на пророчество о русских войсках. "В день Всех Святых они будут в Берлине" - заявил он. Относительно русских войск в Берлине

 

42

маленький адвокат из Лорана поторопился на тридцать один год. Ни царь, ни его подданные не управляли им. Но Пуанкаре позволил себя склонить. Русская пятимиллионная армия сметёт сильно превышающие её по численности силы Кайзера и через несколько дней будет купать своих лошадей в Шпрее. А к Рождеству Страсбург и Мётц снова станут французскими.
     Теперь, когда Пуанкаре и его дипломаты настроились на войну, они будут делать всё, чтобы скрыть истинные мотивы этого настроения: они будут выжидать, говорить успокоительную ложь, ставить роскошные инсценировки и даже фабриковать фальшивки - все те вещи, в которых столь искусны матёрые дипломаты, когда того требует их профессиональный долг.

     Эти уловки, естественно, будут столь совершенны, что лишь немногие что-либо заподозрят; если дело обернётся плохо, грешники будут отрицать их возмущённым тоном. В этом духе Пуанкаре, 23 июля убывший из Санкт-Петербурга во Францию, отрицал какое-либо появившееся взаимопонимание с русскими.
     По его версии "М. Вивиани и я отдыхали и расслаблялись". Строго говоря, он не узнал ничего нового: "У нас нет никаких новостей, практически никаких". Как писал историк Фабре Люце, "Пуанкаре играл роль глухонемого".

     Французский президент сильно страдал от того, что не мог отправить на Набережную д"Орсе́ никакого потенциально инкриминирующего меморандума. Когда французская делегация была готова отбыть во Францию, после прощальных объятий Сазонов набросал текст окончательной совместной русско-французской декларации, а затем протянул его Пуанкаре.
     Француз отправился в путь, читая набросок: "Два правительства пришли к полному соответствию своих взглядов и целей по установлению баланса сил в Европе, особенно на Балканском полуострове".

      Пуанкаре позднее напишет в "L’Union sacrée": "Вивиани и я обдумывали формулировку, мир в которой не был даже упомянут, и которая чересчур принуждала нас следовать в кильватере российской политики на Балканах. Соответственно, мы изменили черновик для обеспечения нашей свободы в действиях". (стр. 279).
     Это ханжеское заявление, опровергнутое каждым его последующим действием, Пуанкаре ухитрился подпереть заявлением о том, что в течение столь значимых предвоенных дней "все знали, что Вивиани и я оба находились за пределами наших территориальных вод, вдалеке как от Франции, так и России".

     Ханжество в политике является добродетелью. Но, к несчастью для политиков, история склонна преследовать их и выявлять ложь, каковой являются их страховочные истории и увёртки. Усилия Пуанкаре по сокрытию своих следов вскоре будут разоблачены. Британский посол в Санкт-Петербург, сэр Джордж Бьюкенен, убеждённый оппонент Германии и близкий друг француза Палеолога, разоблачит в своих мемуарах тайный сговор Пуанкаре с русскими.
     Бьюкенен узнает о нём от Палеолога вскоре после прибытия Пуанкаре во Францию. Сразу после извещения о реальной остановке Бьюкенен телеграфирует в Лондон о том, что Пуанкаре будет защищать сербов, что французский лидер является лакмусом российских панславистов, и что французы и русские "торжественно подписали союзническое соглашение".

     Этот рапорт сэр Айри Кроу, помощник секретаря МИД-а, подытожил следующим образом: "Время, когда мы должны были сотрудничать с Францией по удержанию России в рамках, прошло. Стало ясно, что Франция и Россия решили бросить перчатку".

 

43

     По отбытии Пуанкаре Палеолог счёл его самым важным для России французом. В течение последних десяти дней июля он возобновит свою роль главного обманщика в виртуозном спектакле. Последняя инструкция Пуанкаре Палеологу, отданная незадолго до того, как Франция бросила якорь, была недвусмысленной: "Необходимо, чтобы Сазонов оставался твёрдым, а мы поддерживали его".
     Эти слова задокументированы в нескольких источниках, особенно в записях тайной русской дипломатии, которые Советы в приливе первого революционного азарта столь бестактно опубликовали в "Правде" зимой 1917-1918-го. Несмотря на своё отрицание, Пуанкаре ответным визитом установил контакт между Парижем и Ст. Петербургом.

     Согласно Палеологу, он сам отправлял важную информацию президенту на судно, следующее во Францию и получал от Пуанкаре дополнительные инструкции, включая телеграмму, убедившую его в необходимости "оказывать полную поддержку правительству империи". Французский историк Фабре Люце в своей сенсационной "L’Histoire démaquillée" собрал факты ответного визита Пуанкаре:

 "Путешественники [Пуанкаре и Вивиани] знали о том, что правительство России не рассматривает приёма Сербией, во всём зависящей от России [требований Австрии] и решило начать мобилизацию против Австрии в случае разрыва австро-сербских отношений. Поэтому они с полной осведомлённостью телеграфировали в Ст. Петербург обновлённые обещания своей поддержки. Естественно, что Пуанкаре выбрал позицию глухонемого, и архивы Набережной д"Орсе велись так, чтобы произвести впечатление, что его связь с внешним миром была сведена к минимуму".

     Через несколько месяцев после начала войны французское правительство опубликует целую коллекцию документов для демонстрации своей невинной позиции и агрессивного поведения Германии незадолго до начала войны. В этой коллекции, названной "Французской Жёлтой Книгой", было далеко не одно вопиющее упущение, что будет выявлено после войны.
     И на самом деле, вся переписка, имевшая место между Пуанкаре и Палеологом за то время, пока французский президент плыл обратно во Францию, будет полностью или частично скрыта. Достаточно обличительным является то, в Жёлтую книгу не попал весь текст соглашения между Сазоновым и Пуанкаре, в котором Пуанкаре  преступно вставил лживое упоминание об их общем желании мира. Фабре Люце отметил:
 

 

Любопытно то, что телеграмма, которая ввиду этого дополнения, могла быть воспринята наивными читателями, как указание на мирные намерения путешественников, не вошла в Жёлтую Книгу, опубликованную французским правительством. Это было сделано потому, что дополнение Вивиани совершенно не совпадало с политикой, проводимой в последующие дни? Или для создания ложного впечатления того, что путешественники не были ни о чём информированы и не предпринимали никаких действий?

И опять, в Жёлтой книге не найти требовательных телеграмм, которые Пуанкаре отправлял Палеологу, предписывавших ему вразумлять русских. Позднее французский президент сделает ханжеское заявление: "Мы ничего не знаем об удалённых заговорщиках", вторя Палеологу, который сделает бесстыдное заявление о том, что, так как глава государства и глава правительства были на море, и так как они были

 

44

лишь поверхностно знакомы с ситуацией, то не могли отправлять никаких инструкций.  Манипуляции такого рода будут присутствовать в многочисленных последующих документах: текстах сообщений, опубликованных с опущенными компрометирующими местами, вставленными придуманными пассажами и просто подделках.
     С утра 24 июля 1914-го ни один официальный текст, ни французский, ни русский, не будет воспринят как номинальный, если он не прошёл всесторонней тщательной проверки. Любой изучающий историю периода начала Первой мировой войны обнаруживает себя тонущим в потоке лжи и уклончивых оборотов. Нет нужды говорить о том, что десятки миллионов наивных граждан были сбиты с толку.

     Десятки миллионов всё ещё продолжают верить в официальные фальшивки, спустя многие десятилетия после их разоблачения. Но некоторые из самых вопиющих обманов остались почти незамеченными благодаря неудивительной заинтересованности крупных политиков и придворных историков, сделавших историю орудием государства с целью овладения массами, лишения их мозгов, приведения в коллективную истерию, а затем уничтожения любой возможности того, что в спокойные времена они узнают о своих ошибках и усомнятся в правдивости правящей элиты.
      Мы узнаем то, как была искажена история с мобилизацией разных национальных армий и, в частности, о том, как лидеры Франции и России фальсифицировали данные по мобилизации Австрии и России, которая толкнула восемь миллионов человек в объятия смерти.

     С того фатального июля 1914-го пройдёт не менее восьми лет, пока Пуанкаре, прижатый к стенке Лигой Наций, не будет вынужден признать, что документ, которым он манкировал более, чем каким-либо другим - австрийское уведомление о мобилизации, был сфальсифицирован. Однако, его признание не вернёт жизнь ни одному погибшему на полях Ени, Вердена или Танненберга.