На главную

Леон Дегрель. Гитлер: Рождённый в Версале + 7-9 главы
(развернуть страницу во весь экран)

7 глава

Мобилизация в России

 

     Очень странно то, что Морис Палеолог был занят практически лишь одним курированием отношений Франции с Россией. Французский премьер-министр, Вивиани, был также и министром иностранных дел, по конституции начальником Палеолога  и в то время, как Вивиани был по пути в Петербург и обратно, министр юстиции, Бянвеню-Мартин, был назначен исполняющим обязанности министра иностранных дел. Правда состоит в том, что у Вивиани не было авторитета.
     Пуанкаре смотрел на своего премьер-министра высокомерно и подозрительно и часто действовал у него за спиной. И Палеолог презирал своего начальника, о котором говорил: "У Вивиани нет ни малейшего понятия о дипломатических отношениях: он тормозит, как спросонок, и самый полоротый из всех наших политиков". Отвергнутый, покрытый презрением, Вивиани сойдёт с ума и закончит свои дни в психбольнице.

     Что же до временного премьер-министра, Дж. Б. Бянвеню-Мартина, то в течение своего короткого пребывания в должности его роль была практически несущественной. Абель Ферри, госсекретарь в МИД, писал о нём в своих "Carnets" ("Тетрадях"): "Министр приходит лишь на сорок пять минут в день, и мыши резвятся."

Когда Бянвеню-Мартин закончил своё временное исполнение, то Вивиани был одурачен, и МИД кишел неофициальными "дипломатами" и операторами типа Тардю, считавшим это место своими личными угодьями, слонявшимся по кабинетам Набережной д"Орсе с элегантным мундштуком, торчащим из его печального рыбьего профиля. Но самым влиятельным тамошним дипломатом был ни Вивиани, и ни Бянвеню-Мартин, а политический директор - генеральный секретарь Филипп Бертелот. Вряд ли он был силой, способной к честной дипломатии, основанной на взаимном доверии и согласии: именно Барселот редактировал Жёлтую Книгу.

     Не успела "Франция" отойти от причала в Ст. Петербурге, Палеолог взялся за дело. Он пригласил Сазонова, русского премьер-министра, отобедать с ним на следующий день, 24 июля, в половине первого. В течение следующих трёх дней двое мужчин будут говорить практически без остановки.
     На встрече за обедом двадцать четвёртого Палеолог должным образом передал Сазонову секретный лозунг, только что полученный им по телеграфу от Пуанкаре из Франции: "Держаться! Держаться!" Французский посланник был поддержан вторым гостем на этом

 

46

 

дипломатическом обеде. Посол Великобритании, сэр Джордж Бьюкенен, соперничал с Сазоновым в своём энтузиазме в русском вопросе. Будучи далеко не бесстрастным и нейтральным посланником Британии, Бьюкенен был ярым сторонником Великого Князя Николая и его панславистских амбиций. За обедом, когда Сазонов и Палеолог стали склонять его к поддержке Франции и России, он незамедлительно ответил: "Вы проповедуете обращённому".
      Сазонов, который только что велел премьер-министру Сербии Пашичу отвергнуть шесть пунктов австрийских условий по урегулированию сараевского конфликта - учреждение совместной комиссии по расследованию, сразу же почувствовал прилив новых сил из-за этого решительного намёка об официальной британской поддержке. Он ещё более укрепил свой тыл, посоветовав Пашичу, чтобы и он, и регент Сербии немедленно покинули Белград ввиду подготовки к военным действиям. Пашич согласился с этим требованием достаточно оперативно, немедленно отправив свою семью в Париж.

     Двадцать пятого Сербия предъявила Австрии встречное предложение, приняв те требования, которые причиняли правительству Пашича и его русским патронам наименьшие неудобства, но отвергали те, которые были ближе к позиции Австрии. Согласно распоряжениям Сазонова, Пашич представил австрийскому послу встречное предложение, в котором он объявлял о том, что правительство намерено наказать виновных, но только после того, как их вина будет доказана после расследования, проведённого без участия австрийцев.
     Это была логичная позиция, учитывая то, что Пашич хорошо знал, кто организовал заговор по убийству, и что каждое утро он ходил в своё ведомство с главным конспиратором на Балканах - посланником России, Гартвигом. Поэтому Пашич и его русские менторы знали, что отвержение Сербией требований Австрии означает войну.

     В тот же день, когда Палеолог, Сазонов и Бьюкенен интриговали за чаем, российское руководство, уверенное в завтрашнем ответе Сербии Австрии, начало мобилизацию своих неповоротливых армий. В тот же день, двадцать четвёртого, Сазонов положил перед царём план региональной мобилизации, переводящий войска московского, киевского и казанского военного округов на военное положение.
     Официальная история сообщает о российской мобилизации как начавшейся через неделю, тридцатого или тридцать первого. Ранняя региональная "предварительная" мобилизация представляется, как лишь оборонительное мероприятие для противостояния алчным наклонностям Австрии, ведущим к уничтожению маленькой Сербии.

     Также полностью умалчивается факт приказа по мобилизации российских флотов как на Балтийском, так и на Чёрном морях. Это было явно нечто большее, чем "региональная" мобилизация. Чёрное море было вообще далеко от района сербского кризиса, а канала, соединяющего Балтику с Дунем, не было. Было ясно, что русские нацелились на плод, издавна вожделенный для идеологов российской экспансии: Царьград - Константинополь, Стамбул - столицу Оттоманской империи - плод, значительно более лакомый для царизма, чем на всех плодовых деревьях Сербии, вместе взятые.
     Мобилизация на Балтике, несомненно, проводилась российскими экспансионистами для удара по Германии. Мобилизацией Балтийского флота русские преподнесли Кайзеру провокацию, близкую к непереносимой. Царь Николай II-й не был коварным человеком. И он и мухи не убил бы, даже если бы у него были необходимые намерения. Но он был не намного живее трупа.

 

47

     Близкий друг так сказал о русском правителе: "Если Вы зададите ему важный вопрос, то он, казалось, впадал в каталептический транс". Поэтому он был глиной в руках таких советников и министров, как Сазонов. Министр иностранных дел быстро склонил его утвердить план частичной мобилизации, одобренный двадцать пятого Советом Министров в Красном Селе.
     Региональная, или "частичная" мобилизация, начатая в соответствии с этим решением, была, по военным реалиям того времени, чем угодно, но только не частичной. Начавшись, мобилизация проходила по установленным планам, которые не подлежали изменению, и была необратимой. Царь мало разбирался в стратегии и тактике и находился в блаженном неведении того что, согласившись с требованием Сазонова, толкнул свою нацию на путь,   обратной дороги на котором не было.

     Более того, в России были войска, лихорадочно приведённые в движение за недели до решения о мобилизации 24 июля 1914-го. За двадцать дней до этого 60 000 войск, столь впечатлившие Пуанкаре в красном Селе, когда они маршировали под французскую военную музыку, были отозванными Генеральным Штабом из Сербии. Снега Сибири тают в течение короткого северного лета. Генеральный Штаб бахвалился, что сибирские войска будут в Берлине до того, как снега вернутся на огромные азиатские просторы России.

***

     25 июля Великий Князь Николай гулял на большом военном банкете. Там немцы впервые почуяли решимость российского правителя к войне. Генерал фон Chelius, личный военный представитель Кайзера при дворе русского царя, был посажен рядом с главным конюхом Николая, бароном Грюнвальдом, его старым другом. Во время тостов русский царский конюший скорбно взглянул на немца, с глубоким чувством поднял перед ним свой бокал и сказал: "Мой дорогой камрад, я не уполномочен сказать Вам о том, какое решение было принято сегодня, но оно очень серьёзное".
     Затем, положив свою руку на руку фон Chelius-а, добавил: "Будем надеяться, что нам доведётся увидеться в лучшие дни". Это было прощание. Русский офицер вряд ли мог быть более многословным. Он знал, что война была делом решённым и прощался со своим другом за несколько часов до того, как сербы представили свой отказ австрийцам.

     Поэтому Князь Николай был главным действующим лицом банкета. Перед двумя тысячами новоиспечённых офицеров Военной Академии Ст. Петербурга (спешно выпущенных несколько часов назад), российский Главнокомандующий разыграл пышное представление, рассчитанное на то, чтобы поднять боевой дух русских воинов на небывалую высоту. Зал наполнился радостным пением под аккомпанемент опорожнённых бокалов с водкой, разбиваемых в русской манере об пол.
     Радовался в тот день в Ст. Петербурге и ещё один русский. Александр Извольский, замышлявший войну ещё в 1906-м, направивший в Париж ещё одну реку, кроме Сены - реку золота, который подкупал и развращал прессу, наблюдал, как его труды начали, наконец, приносить плоды. Он вернулся в свою столицу, чтобы Пуанкаре не тормозил события своей привязанностью к дипломатическим и легальным формальностям.

     Ему не было нужды беспокоиться - Сазонов и Великий Князь Николай делали своё дело хорошо. Теперь Извольскому оставалось лишь вернуться обратно

 

48

в Париж, чтобы наблюдать за окончательными французскими приготовлениями и быть готовым подтолкнуть французских лидеров к краю пропасти, если в последнюю минуту они проявят признаки нерешительности. Вечером двадцать пятого Извольский сел на поезд, идущий в Париж. Его французский коллега, Палеолог, отбросив всякую осторожность, сопровождая его до станции и до личного вагона.
     Извольский, с квадратным лицом с чертами калмыка, лучился. Затем мужчины поцеловались на русский манер, в губы. Вскоре поезд с русским послом вышел в Париж.

     На следующее утро Палеолог телеграфировал в Париж, чтобы информировать своё правительство о  том, что мобилизация в России идёт своим чередом. Ни в этот день - двадцать шестого, ни в один из последующих, французские лидеры ни разу не возразили русским и никоим образом не пытались замедлить ход событий, что являет дальнейшие признаки сговора правительства Пуанкаре с российскими империалистами.
      Нет нужды говорить о том, что редактор Жёлтой Книги предпочёл изъять эту телеграмму из своих якобы исчерпывающих документов об истоках войны. В течение нескольких лет Пуанкаре верил, что изъятием из официального правительственного отчёта  о событиях июля 1914-го инкриминирующих свидетельств он сможет обезопасить себя от любых подозрений и обвинений. Его прозаическая ментальность оказалась неспособной предвидеть, что катаклизм, который они призвал своими тайными махинациями, может внести соответствующие изменения в политический порядок, которому он научился  так хорошо служить.

      Через десять лет после войны Сергей Дмитриевич Сазонов, премьер-министр России, с которым Пуанкаре столь умно обставил войну, окажется в изгнании из своей родной России, лежащей в руинах и битой намного более ужасным кнутом, чем тот, который царь не мог себе и представить. Крах старого порядка ослабил его аппетит к сокрытию проделок Пуанкаре, и в своих "Sechs Schwere Jahre" (изданных на англ. как "Fateful Years" - "Роковые годы), он раскрывает правду о телеграмме Пуанкаре в Париж и другой исторической лжи, превратившейся в прах.

     Извольский прибыл в Париж двадцать девятого. Телеграмма, естественно, его опередила и Пуанкаре был хорошо подготовлен к сотрудничеству с российским послом, когда тот представился в Елисейском Дворце. Французский президент тайком радовался неразборчивости тех средств, которые применяли русские для форсирования решения вопроса по Германии и Австрии.
     Пуанкаре жаждал войны даже больше, чем русские. После двух лет борьбы его желание почти исполнилось.

 

 

8 глава

Немецкая сдержанность

 

 

     Российские лидеры сначала с немалой долей наивности полагали, что их мобилизация может быть осуществлена в тайне, что обеспечит их громоздким армиям неделю или больше, чтобы собрать миллионы призывников и отправить их к границам Германии и Австрии. Но в течение двадцати четырёх часов известие об этом разлетелось по всем сторонам света. Опрометчивостей было множество, от намёка Грюнвальд немцу фон Cheliu-су на банкете в Красном Селе до неосмотрительного поведения Извольского на ж/д станции.
      Новоиспечённые офицеры Военной Академии были менее, чем молчаливы, а Великий Князь Николай, выпятив грудь, уже изображал солдатское бахвальство к восторгу столичных дам.

     Как показали большевики опубликованием российских дипломатических архивов, относящихся к франко-российским сношением между 1910 и 1914-м, царский режим продолжал не верить своему французскому союзнику вплоть до начала войны. Предложение столь больших французских денег и крови вдобавок к обретением царём Константинополя, Балкан, Рутении, частей Польши, находящихся  в немецких и австрийских руках, а также Богемии, казалось русским чрезмерной щедростью, даже при компенсации возвращением Эльзас-Лорана.
     Чтобы застраховать себя от того, что Франция в последний момент откажется от своих обязательств, русские ускорили мобилизацию до предела своих возможностей. Чем быстрее они действовали, тем более надёжным было сотрудничество Франции, но и возрастала вероятность того, что информация достигнет предполагаемых противников панславистов. И подозрения уже пересекли границу Германии.

     25 июля Кайзер Вильгельм был всё ещё в море, на борту своей яхты "Гогенцоллерн", неосведомлённый о решении России о мобилизации и отвержении Сербией требований Австрии. Немецкое правительство в Берлине начало получать беспокойные новости из Ст. Петербурга. Незадолго до этого канцлер Бе́тман-Го́львег не особенно подозревал Россию в ужасном событии в Сараево. Хотя он и был осведомлён о российских махинациях на Балканах, ему казалось невообразимым то, что у царя может быть что-то общее с цареубийцами. Именно

 

50

его предшественник, принц Бернгард фон Бюлов открыл ему на это глаза. Со злорадством фон Бюлов напомнил историю о том, как в 1814-м царь Александр I просил Людовика XVIII-го найти работу для Савари. Король ответил, что это совершенно невозможно, так как Савари сидел в революционном трибунале, приговорившем Людовика XVI к гильотине.
     "И это - всё?" - воскликнул царь, - "а я обедаю каждый день с Беннингсеном и Ушаковым, задушившими моего отца!"

     В начале июля 1914-го Бе́тман-Го́львег присутствовал при разговоре между Кайзером и его министром обороны, генералом Фалькенхайном. Генерал спросил: "Нужно ли начинать какие-либо военные приготовления?" Как мы видели, Кайзер ответил отрицательно: "Я полностью против этого", добавив: "Хорошего вам лета", после чего выслал министра из страны.
     Как позднее вспоминал фон Бюлов, на следующий день "как только он [Кайзер] собирался отбыть в Киль, а затем в круиз на север, он принял представителей Генеральных Штабов армии и флота и проинформировал их о том, что Австрия собирается потребовать от Сербии отчёта о Сараевском убийстве, но оснований к опасению относительно серьёзного конфликта нет, и поэтому в приготовлениях со стороны армии и флота нет необходимости".

     Для большей уверенности, в своей хвастливой манере Вильгельм II-й дал бортовой залп ругательств в адрес сербов и выразил желание, чтобы Сербия была публично выпорота за своё преступление. Тем не менее, он дал понять, что наказание является делом исключительно австрийцев.
     Канцлер Бетман-Гольвег в ещё меньшей степени жаждал войны, чем его государь. Даже получив известие о том, что Пуанкаре направляется в Россию и будучи проинформирован о том, что французская пресса совсем не враждебна к сараевским убийцам, он не предпринял ничего. Одиноко сидя, подобно сфинксу, в своём берлинском кабинете, он хранил молчание, читая своего Платона, спокойный в своей вере в то, что если и разразится война, она будет ограничена Балканами.

* * *


И всё же некоторые немецкие высокопоставленные лица встревожились уже в начале июля. Граф Ведель, советник политического отдела МИД, позвонил из Норденая, что на Восточных Фризских островах, где отдыхал, чтобы узнать, должен ли он возвратиться на свой пост. Ему ответили, что отпуск прерывать не следует: тревога ложная и всё будет в порядке.
     Госсекретарь Дельбрюк, также находившийся в отпуске, встревожился через десять дней после Сараево. 9 июля он вернулся в Берлин и заявил Бетман-Гольвегу, что будет разумным принять меры на случай чрезвычайного положения, которые на случай военной угрозы он сформулировал семь лет назад.

     В меры входила закупка на бирже Роттердама крупной партии зерна, и Дельбрюк настаивал на этом с особым упорством. И в самом деле, Франция начала складировать муку уже в январе 1914-го, оплачивая это из специальных фондов, предоставленных военными. Бетман-Гольвег остался глух к мольбам Дельбрюка. "О том, чтобы Германии принимать хоть какие-то меры, которые могут быть приняты за подготовку к войне, не может быть и речи" - ответил он.
     Всё ещё встревоженный, Дельбрюк обратился к министру иностранных дел, Готлибу фон Ягову и секретарю казначейства, Куну. Каждый раз он получал отказ и, наконец, решил продолжить отпуск. Он не выйдет на работу в течение почти двух недель.

51
 

* * *

Монтегю писал: "Все проблемы этого мира исходят из глупости", однако, Теобальд фон Бетман-Гольвег не был глуп. Владевший несколькими языками, любитель Бетховена, он был очень талантливым администратором со склонностью к работе с документами.  Однако, в густых джунглях интриг, окружавших события в Сараево, он оказался совершенно бесхитростным. Склонявшийся к Австро-Венгрии, он вообразил, что её лидеры смогут сдержать негодование и, если даже не сумеют урегулировать отношения с Сербией, довольствуются войной ограниченной, как в целях, так и в территории.
     Несомненно, он дал понять австрийскому правительству, что Германия, испытывающая естественную сочувствие к гневу Австрии, не позволит втянуть себя в войну из-за Сараево. Разумеется, Бетман-Гольвег знал, что симпатии Кайзера были дружественными и монаршими, а не симпатиями военачальника, склонного к геополитике с фундаментальным изменением границ и расстановки сил в Европе, включая Балканы.

     И всё же канцлер Германии в первые три недели июля упустил нить событий, австрийцы подготовили свой ультиматум, а германцы, ни отстраняясь от событий, ни участвуя в них, не подготовились ни к войне, ни к миру.


* * *

      Открытие, представленное 25 июля фон Челиусом барону Грюнвальду, взорвалось в кабинете у канцлера, как бомба. Поступали и ещё худшие новости. Немецкие пограничники докладывали с границы Восточной Пруссии о том, что русские разрушают свои пограничные здания и убирают заграждения. И из Ст. Петербурга поступили известия о военных приготовлениях под Киевом и Харьковом.

     Великий Князь Николай провёл свою кавалерию парадом из Красного Села через Ст. Петербург. Шестнадцать эскадронов гусар, казаков, кирасиров и драгун с полной боевой выкладкой,  тысячи копыт идущих рысью лошадей, сигнальные трубы и развевающиеся полковые знамёна участили сердцебиение петербуржцев и напугали иностранцев, по крайней мере дипломатов из стран, не испытывающих особого энтузиазма по поводу русского империализма.
     Посол Германии, граф Pourtalès обратился к Сазонову. "Вы продолжаете вооружаться?" - спросил немецкий дипломат. "Просто некоторые подготовительные меры... чтобы не оказаться застанными врасплох. Это не мобилизация" - ответил Сазонов. "Подобные меры чрезвычайно опасны. Они могут спровоцировать ответные меры с другой стороны" - возразил немец.

     В течение нескольких часов новости об этом разговоре ещё более усилили без того растущий фурор в Берлине. Бетман-Гольвег был в панике, когда понял, что огромная Российская империя готовится к войне. Наконец-то начав действовать, 26 июля он отправил телеграмму своему послу в Лондоне, принцу Лихновскому, с указанием связаться с британским премьер-министром, сэром Эдвардом Греем и просить его немедленно вмешаться в дела Ст. Петербурга с целью прекращения  в России любой мобилизации.
     Это была плохая идея: сэр Эдвард Грей в это воскресенье находился на рыбалке. Форель в это время была

 

52

самой жирной и красивой. Грей как-то написал: "Для себя я не мыслю ничего более волнующего, чем появление на изящной удочке  с тонкой леской неожиданно крупной рыбы". В тот день принц Лихновский не сделал ничего. Ему пришлось ждать до понедельника, чтобы передать послание канцлера.
     Одновременно другой рыбак проводил последние часы своего отпуска в море на яхте. Кайзер Вильгельм был взволнован и зол. Он считал действия (или бездействие) своего канцлера преступными. Ему он получил окончательное уведомление о кризисе, но он всё ещё ждал текста ответа Сербии Австрии.

     Вена промедлила целый день после получения ноты, до того, как информировала Берлин об её содержании. Фон Ягов, министр иностранных дел Германии, увидит текст только 27 июля, через два дня, как он был доставлен в Вену. Двадцать седьмого Вильгельм II-й причалил в Киле и через несколько часов на своём спецпоезде прибыл в Потсдам. Там он встретил несчастного Бетман-Гольвега и наградил его испепеляющим взглядом.
     Канцлер, заикаясь от волнения, не отзходя от места принёс свои извинения. Кайзер холодно отверг их. "Вы заварили эту кашу. Теперь Вы должны её расхлёбывать", - сказал он Бетман-Гольвегу. на следующее утро, в семь утра Кайзер Вильгельм впервые увидел текст ответа сербов.  Он был не особо удивлён: он полагал, что убийцы должны быть найдены и наказаны, но война пока не представлялась неизбежной.

     Он узнал, что британцыобдумывали предложить австрийцам оккупировать Белград, пока кризис не будет разрешён. Сколь бы далёким от реальности это не казалось, это всё-таки представлялось надеждой на то, что решение может быть достигнуто без большой бойни. Луч надежды пробился и из Вены.
     Кайзео Франк Йозеф обронил фразу, которая давала надежду на мирный исход событий. "В конце концов" - сказал Габсбург, - "разрыв дипломатических отношений не обязательно должен быть поводом для объявления войны". У КАйзера Вильгельма ушло не более часа на то, чтобы разработать план предварительного мирного соглашения между Австрией и Сербией, соответствующего ходу мыслей британского МИД.

     После прогулки верхом в парке, он вернулся за стол, чтобы облечь своё предложение в соответствующую форму. Оно призывало к временной оккупации Белграда австрийцами для обеспечения безопасности Сербов во время искоренения заговора, в результате которого был убит эрцгерцог - друг Вильгельма.

.

 

 

9 глава

Слово короля

 

     В Британии тем временем мнения о том, что делать с назревающей на континенте бурей, были разными. Враждебность к Германии, вызванная экономической конкуренцией с ней, не уменьшилась, ни озабоченность по поводу немецкого военного и торгового флотов. Тем не менее, значительная часть общества и прессы была против вступления Британии в войну, особенно если от этого выиграют русские и осмелятся вступить в борьбу за гегемонию в Европе.
      "Manchester Guardian" напечатала мощную антивоенную передовицу, в которой утверждалось: "Первым делом мы должны твёрдо уяснить то, что если Россия и Франция готовят войну, мы не должны идти за ними".  "Таймс" усматривала опасность  на другом фланге. В прозорливом пророчестве, которое теперь особенно дорого, она изумлялась: "Но общеевропейская война гарантирует то, что будущее в экономике будет принадлежать американскому континенту, особенно Северной Америке".

     Однако, угроза превосходства большой и примитивной царской России, которой шесть лет назад была вынуждена противостоять Британия на полях сражений Крыма, и которой она в течение нескольких десятилетий с осторожностью противостояла вдоль границ своей индийской колонии, занимала умы британцев в гораздо большей степени, чем угроза со стороны их американских кузенов.

    Норман Энджелл пророчествовал в "Таймс": целью и последствиями нашего вступления в эту войну будет обеспечение победы России и её славянских союзников. Неужели славянская федерация с её 200 000 000 управляемыми автократически людьми рудиментарной цивилизованности, но хорошо подготовленными для военной агрессии является менее опасным фактором в Европе, чем доминирующая Германия с её 65 000 000?... Последняя наша континентальная  война велась с целью предотвращения  чрезмерного усиления России. Теперь нас просят воевать для его обеспечения.

     С общественным мнением, далеким от энтузиазма  относительно альянса с Россией, политики Соединённого Королевства справятся легко, тем более, что идея урезать размеры Германии была для них чрезвычайно привлекательной. Однако, несмотря на старые британские амбиции по контролю континента, нельзя с полной уверенностью сказать, что британскому правящему классу не удалось диктовать Европе условия по причине

 

54

своего исключительного превосходства. Знаменитого Уильяма Питта, даже несмотря на его достоинства и не взирая на его печальный конец (он умер в возрасте сорока семи из-за пристрастия к портвейну), вряд ли можно сравнить с Наполеоном. Фактически, многие британские государственные деятели были знамениты недостатком своих интеллектуальных способностей - от косного Эдварда Грея, секретаря МИД в 1914-м, до более распиаренного неуча Уинстона Черчилля.

     В оксфордский Баллиол-колледж Грей был направлен педагогом Бенджамином Джоуиттом, записавшем в журнале заседаний: "Сэр Эдвард Грей, неоднократно удивлявший  своей праздностью и показавший себя совершенно непригодным для работы, предоставленной ему во время каникул в качестве условия его здешнего пребывания, был отослан, но ему было разрешено появиться в июне, чтобы сдать свой экзамен".
     Несмотря на благополучное избавление от академического бремени, Грей никогда не обрёл правильного понимания континентальных наций. Типичный представитель своего народа, он знал Европу лишь как турист, проезжая по ней в своём спальном вагоне по пути в Индию. Он был в Париже лишь один раз, как член свиты короля Георга V-го, во время государственного визита.

     Он считал иностранцев странными существами, "жуткими интриганами" и как-то выразил своё мнение о том, что "иностранный государственный деятель должен получать образование в одной из общественных школ Англии". По выражению сэра Эдварда, если бы Вильгельм II-й, Пуанкаре, Николай II-й, Франц Иосиф и даже сомнительный Пашич были отлиты в Итонских формах, Европа точно бы обрела гармонию, особенно если каждый из олдбоев присягнул на верность Его Британскому Величеству.
     Как писал один британский обозреватель: "У сэра Эдварда было врождённое убеждение английского джентльмена девятнадцатого века в том, что роль Англии в Европе соответствует роли президента, созывающего совещания и отдающего решающий голос".

     Безупречный англичанин, со своим зонтиком и цилиндром, азартно удивший рыбу и каталогизировавший птиц, которых он наблюдал в своём саду, был приятным и мягким с своей частной жизни, но как блюститель Империи, он был другим человеком, бдительным и ревнивым к тем, кто может подняться до головокружительных высот, отведённым одной лишь Британии. Для него в расчёт стоило принимать лишь британское превосходство. Ирландцы, буры, горские шотландцы - все они и миллионы других оспаривают это лишь на свою погибель.
     Теперь же, хотя Грей никогда не признавал этого, сие уникальное сочетание обширности власти и узости взглядов впервые стало ловушкой не только для соперников Британии на континенте, но и для Британии и её империи.


* * *

     Пока двадцать шестого, в воскресенье, Грей рыбачил, его временный госсекетарь, сэр Артур Николсон, пригласил послов Австро-Венгрии, Германии и России на совещание, на котором они смогли начать предварительное обсуждение вопроса разрешения сербского кризиса. По удивительному совпадению, все трое послов оказались кузенами: Менсдорф - австриец, Бенкендорф, который, несмотря на свою немецкую фамилию, был русским и Лихновский - немец со славянской фамилией (его отец бежал в Австрию после дуэли, на которой он убил венгерского дворянина).

     Лихновский был странным послом. Он и его жена не любили Кайзера - факт, которым его жена как-то поделилась с миссис Эсквит, женой премьер-министра Британии. Как и свои кузены, он был

 

55

болтлив и тщеславен, и фактически был направлен Кайзером, чтобы развлекать и отвлекать британцев, пока Рейх строит свой флот. Троим послам не удавалось даже встретиться, так как их правительства разделяли мнения о том, что кузены могут интриговать, встречаясь в отдалённом Лондоне.
     Тем не менее, тот факт, что британское правительство попыталось организовать такое совещание без участия Франции, давало слабую надежду на то, что не всё ещё потеряно. В Австрии, самой оскорблённой из Великих Держав, всё ещё сохранялся настрой на урегулирование.

      Разрыв отношений с Сербией вызвал больший испуг, чем подъём. У  графа Берхтольда, министра иностранных дел, из-за развития событий пошатнулось здоровье. Современник писал о нём: "В тот день Берхтольд был, наверное, самым испуганным человеком в Европе. Он искал способ устрашения сербов. Последние же, уверенные в том, что русский колосс, их тайный союзник, обеспечит им в крайнем случае военную помощь, не сдавались. Именно из-за этого Берхтольд и был охвачен ужасом".


* * *
     Тем временем, встреча между его братом, принцем Генрихом и его кузеном, Георгом V-м в Букингемском дворце предоставила Кайзеру, как утопающему, ещё одну соломинку. Два королевских кузена провели в то воскресное утро вместе час, в течение которого Георг посоветовал принцу незамедлительно присоединиться в Берлине к своему брату.
     Когда Генрих спросил короля о плане действий Британии, Георг, согласно докладу принца Генриха Кайзеру, ответил: "Мы сделаем всё, что сможем, чтобы отстраниться от этого и останемся нейтральными". Согласно заметкам, которые он сделал об этой беседе, Георг V-й ответил по-другому:
 
 

Я не знаю, что нам делать. Мы не находимся в ссоре с кем-либо, и я надеюсь, что мы останемся нейтральными. Но если Германия объявит войну России, и к России присоединится Франция, то боюсь, что мы окажемся втянутыми в неё. Но Вы можете быть уверены, что и я, и моё правительство, сделают всё, чтобы предотвратить европейскую войну.

     Или двое кузенов не поняли друг друга, или король Георг под давлением отступил от своих слов, определить трудно. Тем не менее, когда Кайзер услышал версию своего брата, он, по словам Джорджа Малкольма Томсона,  пришёл в состояние "сентиментального и монархического энтузиазма. Это было нечто бесконечно более важное и ценное, чем торгашество политиков. Помазанник Божий обращался к своей ровне над всей этой суматохой и беспорядком. "У меня есть слово короля" - вскричал Вильгельм. "Для меня этого достаточно""
     К несчастью для Европы, даже если Генрих всё правильно понял, короли и их слово не имели более прежнего веса. Именно политик того сорта, который презирал Вильгельм - человек скользкий и амбициозный сверх всякой меры, собирался обеспечить свой дебют на сцене международных отношений.

* * *


    По возвращении Грея из его рыболовецкой экспедиции, к делу приступил Первый Лорд британского адмиралтейства. Он был прирождённым сумасбродом и в чём-то фантастом, кто с юных лет постоянно находился в поисках приключений по всему свету, от Кубы до Трансвааля, от Судана до границы с Афганистаном. Запах пороха действовал на него, подобно афродизиаку.

 

56

Он уже был алкоголиком и немного заикался. Его имя было Уинстон Черчилль. Тем воскресным утром он сопровождал свою семью на пляж в Кромере. Новость заставила его поторопиться обратно за свой стол в адмиралтействе. Ещё до того, как он покинул пляж, он позвонил принцу Луису Баттенбергу, Первому Морскому Лорду и попросил его отдать приказ не распускать британский флот на Ла-Манше.
     В своём кабинете, размахивая сигарой, он составил коммюнике, объявляющее миру о начале первых реальных военных приготовлениях Англии.

Не было ни германских кораблей на горизонте, ни германского плана отправить свой флот к Ла-Маншу. Этим провокационным жестом Британия недвусмысленно связала себя с Францией. Один из сторонников Черчилля воскликнул: "Приказ Черчилля флоту явно будет будет понятен Берлину".

     Некоторые всё же продолжали отчаянно искать способа предотвращения войны. Посол Лихновский телеграфировал в Берлин о желании британского правительства, чтобы Германия притормозила австрийцев. Вильгельм оказался восприимчив к требованию британцев. Он был убеждён в том, что Австрия зашла в своих требованиях слишком далеко, тем более что раскрывшийся нерушимый русско-сербский альянс ещё раз доказывал необходимость компромисса. Он отметил в своём дневнике: "Наша лояльность Австрии ведёт нас к политической и экономической гибели".

     Канцлер Бетман-Гольвег, однако, не мог избавиться от привычки к выжиданию. После получения британского предложения, которое было для австрийцев скорее примирительным, так как предлагало австрийским силам временную оккупацию сербской столицы, он связался с австрийским МИД после некоторой отсрочки и с большой неохотой. В этом вопросе претензии можно предъявить и сэру Эдварду Грею ввиду его нежелания напрямую иметь дело с австрийским министром иностранных дел, графом Берхтольдом.
     И печально контрастируют медлительность улитки, с которой Грей и Бетман-Гольвег приступили к налаживанию контакта за мирный исход событий с австрийцами и скорость, с которой Черчилль начал предвоенную мобилизацию Королевского флота. Вопрос значимых минут для прямой передачи важнейшего предложения Грея в Вену обернулся тем, что британское предложение прибыло почти через пятьдесят часов после того, как Сербия отвергла требования Австрии.

     Бетман-Гольвег также саботировал передачу последнего сообщения Кайзера австрийцам, отложив его отправку 28 июля на девять часов, чтобы внести изменения в предложения о подлежащей оккупации австрийцами площади для включения прилегающих территорий, не упомянутых в британском предложении двухдневной давности. По прибытии телеграммы на австрийскую столицу опустилась ночь. Предложение Кайзера Вильгельма ждало, пока его прочитают,  до следующего дня.

     Но было уже слишком поздно, так как Берхтольд уже решился на войну. Утром 28 июля Берхтольд составил и отправил сербскому правительству следующую ноту: "Королевское правительство Сербии не ответило удовлетворительным образом на ноту, предъявленную ему 23 июля 1914-го уполномоченным Австро-Венгрии в Белграде, поэтому имперское и королевское правительство считает необходимым охранение собственных прав и интересов, а также обращение в этих целях к силе оружия.  Тем самым Австро-Венгрия считает себя в состоянии войны с Сербией". Реакция Лондона на объявление Австрией войны

 

57

была для Германии катастрофической. Лорд-канцлер, лорд Хэлдэйн увидел руку прусского милитаризма - скоро будет всемирный богги в виде действий Берхтольда.

     "Генштаб Германии - в седле" - объявил он. Сэр Эдвард Грей, сильно разгневанный, выразил мнение, что "в Берлине замышляется нечто дьявольское" - такой же самообман, как и обман народа Британии. В Берлине Бетман-Гольвег получил от Кайзера Вильгельма строгий выговор. Он был глубоко потрясён объявлением Австрией войны, которой никоим образом не желал, несмотря на попытку ужесточения своего отношения к сербам. В дипломатической депеше, присланной из Лондона, он прочёл: "Двуличность Австрии невыносима. Они не предоставили нам никакой информации".

     В три утра двадцать девятого, после нескольких часов расхаживания в кабинете на Вильгельмштрассе, он составил телеграмму своему послу в Вене. Он очень лаконично приказал ему: "Поговорить с графом Берхтольдом немедленно и очень решительно". Серьёзная война всё ещё не была неизбежной.
     Сэр Эдвард Грей приказал своему послу связаться в Ст. Петербурге с Сазоновым и дать ему совет о смягчении (намного более быстрый и прямой подход, чем к правительству Австро-Венгрии). Австрия, со своей стороны, всё ещё надувала пробные шары. Мобилизация займёт у австрийцев пятнадцать дней. Только затем они смогут вторгнуться в Сербию.

     Лучше, чем кто-либо другой, Вильгельм II-й знал о том, что ещё оставалось время для переговоров о мире. Он попытался обратиться непосредственно к своему кузену в Ст. Петербурге - царю Николаю II-му, как раз в то время, когда британский посол говорил Сазонову: "Я пришёл просить Вас не соглашаться ни на какие меры, которые Германия может истолковать, как провокационные".
     Однако, Сазонова было не так-то просто сдвинуть с места. В течение четырёх последних дней он совещался с французским послом Палеологом. Палеолог сказал ему: "Война может разразиться в любую минуту. Вероятно, нам нужно соизмерять с этим всю нашу дипломатическую активность".

     Сазонов был лишь рад заверить француза: "Наш генеральный Штаб становится нетерпеливым" - повторял он снова и снова.