На главную

Леон Дегрель. Гитлер: Рождённый в Версале. + 10-12 главы
(развернуть страницу во весь экран)

10 глава

Убийственные документы

 

 

     Дискуссии в Ст. Петербурге,  которые вёл Пуанкаре с российскими министрами и генералами, были много большим, чем  просто увещевания и пышные панегирики. Они были длительными, детальными и специфичными. Русские искали санкции для осуществления своего стремления к продвижению к Константинополю - для соединения с их продвижением через Кавказ в Армению. Кроме этого, им нужен был Иерусалим и Суэцкий Канал.
     Французы будут считаться с этими их целями, но до 1917-го - до срока, когда через неделю пал царизм.. В июле же -1914-го у французских лидеров были другие планы по применению русской армии. Хотя Пуанкаре и не возражал против российских замыслов об экспансии на юг прямо, он настаивал на том, чтобы главный удар русских был направлен против германцев в Восточной Пруссии, чтобы связать большую часть германской армии далеко от территории Франции.

     Однако, у Сазонова и Великого князи Николая было другое мнение. Для них миссия Франции состояла в том, чтобы измотать германцев на Западном фронте так, чтобы у России были развязаны руки на юге и на востоке. Каждая сторона пыталась скрыть эгоизм собственных замыслов и старалась соблазнить другую посредством жестов великодушия, чтобы подчинить её своей воле.
      Ни одна сторона при этом иллюзий не питала. В то же время русские были заняты консультированием сербов относительно их действий с началом войны. К 24 июля Сазонов подготовил несколько предложений для посла в Сербии, которые незамедлительно были переданы по телеграфу в Белград.

     Одной из рекомендаций была немедленная эвакуация сербской столицы. Двадцать лет спустя зять Пашича опубликовал протокол этой телеграммы:
 

 

редседателю Совета, Белград, Пашичу. Чрезвычайно срочно. Секретно. Итоговое заседание Совета Министров прошло сегодня, в 3 часа, под председательством царя, в Красном Селе. Сазонов поручил мне проинформировать Вас о приказе к общей мобилизации проводимой как было согласовано в военных округах Одессы Киева Казани Москвы вместе с мобилизацией флотов Балтики и Чёрного моря. Точка. Приказ отослан в другие округа для подготовки к общей мобилизации. Точка. Сазонов подтверждает концентрацию сибирских дивизий

 

58

под Москвой Казанью. Точка. Все военные школы выпустили офицеров все офицеры отозваны из отпусков. Точка. Сазонов попросил меня составить ответный ультиматум в самых примирительных оборотах но категорически отвергающий все пункты особенно шестой [требовавший создания совместной следственной комиссии] вредящие нашему престижу. Точка. Царь желает немедленной мобилизации но если Австрия начнёт военные действия мы должны отойти чтобы сохранить наши вооружённые силы нетронутыми и ждать развития событий. Точка.
     Сазонов будет совещаться с Палеологом и Бьюкененом, чтобы определить основу общих действий и снабжения нас оружием. Точка. У России и Франции отношение с сербо-австрийскому конфликту не как к локальному, а как к большому европейскому вопросу, решить который можно только силой. Точка. Компетентные круги проявляют огромное недовольство Австрией. Точка. Пароль война. Точка. Вся русская нация жаждет войны огромная овация перед дипмиссией. Точка. На телеграмму принца-регента царь ответит лично. Точка. Спалажкович. (Порядковый номер телеграммы:196/8; дата: 24 июля 1914;
Для справок: Дипломатические архивы Сербии, Президентский Совет, подписи: Pacu/Pashich; ящик 19, папка 11/B, инфолио 7 "Петербург", 2-15 июля и 18-31 июля 1914)

     Эта телеграмма была сверена с двумя разными источниками. Копии были отправлены в Париж, а также в сербскую дипмиссию в Лондоне. Там второй секретарь миссии - Петрович, в чьи функции входила расшифровка сообщений, тайком сделал её копию. Петрович преследовался агентами секретных служб Сербии, пока не совершил самоубийство, но успел вручить документы на хранение третьей стороне. Двадцать лет спустя в Лондоне было сделано факсимиле копии Петровича (Чёрная рука над Европой).
     Так как сербские архивы никогда не публиковались в оформленном виде, как французская "Жёлтая Книга" (а также различные коллекции, изданные воевавшими сторонами во время и после войны), ни Сербией, ни её наследником - правительством Югославии, аутентификация документов, опубликованных Стефановичем, Петровичем и другими, была сложной.

     Тот факт, что ведущими функционерами сербского МИД была опубликована тщательно индексированная большая коллекция, не позволяет просто так игрорировать остальные документы, что пытаются делать некоторые авторы. В 1930-х во Франции работы, которые опирались на сербские документы, были оперативно изъяты из обращения - мера, которая остаётся в силе и сегодня.

     Например, "Les Coupables"  ("Виновные") Генри Поцци, опубликованная в 1938-м, стала бестселлером, а затем исчезла практически бесследно. Её копий нет даже в Национальной Библиотеке в Париже, ни в парижской Библиотеке Политической Науки, где критическому изучению потенциально ценных документов зарубежной политики отдаётся несомненный приоритет.
     Довольно интересно, что когда они начали появляться во Франции, пресса обходила их молчанием. Им уделяли некоторое внимание лишь "Parisian weekly", "Je suis partout" и очень важный ежедневник "L’Action francaise". Андре Тардю, царь для прессы, балканский интриган, который, согласно сербским документам, был сильно замешан, обеспечил нетипично молчаливую реакцию на их статьи.

 

60


     Великий французский историк и бывший министр, Бенуа-Меше, считал их подлинными. Через пятьдесят лет после появления сербские документы более важны, чем когда-либо, для распутывания нитей заговора и тайных сделок, развязавших Первую мировую войну. Дальнейший перевод телеграмм с сербского:

Телеграмма 194/8, отправленная 22 июля 1914-го сербским посланником к царю, пока Пуанкаре был ещё в Петербурге:
 

 

Президенту Совета, Белград (Пашичу). Чрезвычайно срочно, секретно. Сазонов просит, чтобы мы максимально интенсифицировали военные приготовления, но до их окончания не привлекая внимания общества. Точка. Переговоры Сазонова с Пуанкаре-Вивиани идут очень туго. Точка. Оба всеми средствами сопротивляются соглашению, могущему вовлечь Францию в войну, так как Франции она не касается и её интересы не затронуты. Точка.
     Позиция президента республики в отношении Сапари вызвала большую сенсацию в официальных и дипломатических кругах. Точка. Сазонов настаивает на том, чтоб Франция ни под каким видом не узнала о военных приготовлениях. Точка. Перевод сибирских войск в Европу закончен. Точка. Приказ о мобилизации больших военных округов будет отдан сразу после отбытия Пуанкаре-Вивиани. (Для справок: Дипломатические архивы Сербии; Президентский Совет. Суб/подписи Паку/Пашич, яшик 19, папка11/В, инфолио 7: "Петербург", 12-15 июля и 18-31 июля 1914-го).

     Другая телеграмма - от посла Спалажковича Пашичу, за номером 197/8, показывающая, как Сазонов снабдил сверхлюбознательного Палеолога  заведомо ложной информацией, пока Пуанкаре ещё не пересёк Балтику. Она гласит:

 

 

Председателю Совета, Белград (Пашичу) - чрезвычайно срочно - секретно. Палеолог этим вечером спросил Сазонова о том, подтверждаются ли слухи о мобилизации военного округа Одесса Казань Киев Одесса и двух флотов. Точка. Выражает сильнейшее недовольство насчёт возможных действий, направленных на провокацию фатальных осложнений, приказ о которых отдан без ведома Франции. Точка. Сазонов дал официальное отрицание. Точка. Подтверждает необходимость для Вас избегать малейшей неосторожности.
     Точка. Сазонов проинформирует Пуанкаре сразу, когда Пуанкаре-Вивиани отбудут в Скандинавию. Точка. Уведомите Вешнича Груича-Спалажковича. (Для справок: Дипломатические архивы Сербии; Президентский Совет. Суб/подписи  Паку/Пашич, кабинет 19, папка 11/В, инфолио 7  "Петербург", 12-15 июля и 18-31 июля 1914-го).

     Третья секретная телеграмма, датированная 25 июля 1914-го, на этот раз послу Сербии в Париже, была отправлена сербским правительством из Белграда во избежание, по требованию Ст. Петербурга, любой неосмотрительности касающейся хода военных приготовлений. Она гласит:

 

 

Белград, 21-25 июля. Сербская миссия, Париж (Вешничу). Чрезвычайно срочно - секретно. Предлагаем новые инструкции включая всю

 

61

информацию о: мерах, принимаемых здесь или в Петербурге. Точка. Подтверждаем, что ситуация серьёзная, но ни в коей мере не безнадёжная несмотря на жёсткий ультиматум. Точка. Настаивать на нашем глубоком желании примирения и уверенности в результатах вмешательства великих дружественных держав. Точка. Абсолютная важность общественного мнения французский парламент не должен быть осведомлён о всех военных приготовлениях здесь и в Петербурге. Точка.
     Наперекор желанию царя мы ускоряем мобилизацию, начавшуюся с переводом в Ниш архивов, казначейства, официальных служб. Стоп. Включительно арсенала Крагуеваца. Точка. Информируем с соглашении Тардю/Бартелота с Сазоновым об ответном ультиматуме примирительной формы негативного содержания. Точка.
     Война определённа. Точка. Срочный вояж содействия в Лондон, где находятся в безопасности мадам Пашич и семья Паку. [Эта телеграмма, зарегистрированная в Белграде как последняя инициация, под номером 432/VP/14, прибыла в Париж "незадолго до полудня"  и была зарегистрирована под No. 291/3, BP 31.]
(Для справок: Дипломатические архивы Сербии; Президентский Совет. Суб/подписи  Pacu/Pashich, кабинет 17, папка  8/PV, "Paris", инфолио 9,  12-15 июля и 18-31 июля 1914-го).

    Один из коллег Пашича, бывший с поручением во Франции, написал поразительную заметку, показывающую, насколько сербское правительство утаивало информацию от французского, в то же время доверяя важнейшие секреты частным лицам, проживавшим в Париже: телеграмма 432/VP/14, полученная Вешничем, сербским послом, незадолго до полудня 25 июля 194-го, была передана им днём Андре Тардю и администратору балканского агентства, Эдгару Роэльсу.

     Когда Вешнич, придя с Набережной д"Орсе, вошёл в агентство Роэльса [находившееся на Руи Тайбо], у него был вид лунатика. Его захлёстывали такие эмоции, что он, казалось, задыхался. "Это - война!" Через несколько секунд Бочко Кристич сказал мне: "и явно победа для двух наших стран. Роэльс и Тардю говорили об этом министру". Бочко Кристич был сербским дипломатом, атташе в Париже и позднее стал югославским представителем в Афинах.

     Кроме сербских документов, опубликованных Стефановичем и другими, с сербской стороны были и другие откровения, проливающие свет на активность Пашича и его правительства. Самым ценным среди них является сенсационное признание Люба Ивановича, как дипломата, имевшего доступ к секретным архивам в Белграде.
     Через несколько лет после войны он признался, что Спалажкович 24 июля 1914-го отправил из Ст. Петербурга дополнительную телеграмму, которая включала следующие слова: "Радикальное решение ожидается в любой момент". Позднее немецкий историк Веберсбергер опубликует копию клочка бумаги, на котором рукой Пашича было написано: "обращаю внимание на регистрацию оружия Сараевских заговорщиков и указываю имя человека, ответственного за его доставку: Танкошич".

     Как было сказано раньше, Воя Танкошич был личным агентом Николы Пашича. Хотя документы, опубликованные советским правительством после революции, включают огромное множество тех, которые разрушают лозунг о невинности царя в организации провоенного заговора, в этой коллекции есть много брешей, особенно в отношении Сербии. Хотя российские планы на

 

62

Стамбул и Проливы, близкие отношения и взаимный обман Извольского и Пуанкаре, а также систематический подкуп французской прессы подробно изложены в множестве документов, бесполезно искать материал об интригах Гартвига в Белграде с их кульминацией в виде двойного убийства в Сараево. Эти документы утрачены. Объяснение этому простое. В период между революцией, в марте 1917-го приведшей к власти правительство Керенского и большевистским переворотом в октябре того же года, министром обороны был назначен майор Верховский. Тот же Верховский был в Белграде правой рукой полковника Артманова, помогая ему, кроме всего прочего, в организации заговора с его кульминацией в Сараево. Имея в течение нескольких месяцев доступ к российским архивам, он вполне мог изъять что-либо, его компрометирующее.

* * *


     У Сербии и России, естественно, был соперник в обработке и уничтожении официальных документов. Это - Франция, тратившая огромные усилия на приведение дипломатических источников в определённое соответствие с официальной пропагандой. Текст первой телеграммы посла Палеолога от 25 июля по её прибытии был полностью изменён.

     Историк Фабри Люце пишет: "Краткий текст, в котором Палеолог докладывает о мобилизации в России, был полностью заменён вымышленным, объясняющим её причины решением Австрии о всеобщей мобилизации и военным приготовлениям в Германии. Добавленное подчёркивает тот факт, что в оригинальной телеграмме посла этих оправданий не было. Естественно: когда Палеолог отправлял свою телеграмму, приказа об общей мобилизации в Австрии ещё не было. (L’Histoire démaquillée, pp. 90f.)

     Люце продолжает: "Всё, что требовалось для разворота порядка мобилизации - это один манёвр с часами: без смены часа утренняя телеграмма превратилась в вечернюю. Эта фальсификация присутствовала на боковом поле: архивная комиссия установила, что в журнале телеграфной службы стояла неверная запись времени".

     Французский историк добавляет, что: Черновики телеграмм, отправленных в тот период, часто имели исправления, зачёркивания или добавления, межстрочные дописки, обычно карандашом и большей частью тем же почерком, что и оригинал.  проверка документов архивной комиссией показала, что эти исправления почти всегда производились задним числом. Некоторые телеграммы имели странные задержки, либо при отправке, либо по получении.
     Той, что извещала Париж о всеобщей российской мобилизации, потребовалось около десяти часов, чтобы достичь получателя. Она находилась между двумя менее значимыми телеграммами, доставка которых заняла от двух до четырёх часов.

     Такое множество уловок применялось для того, чтобы одурачить исследователя так, чтобы он обратил внимание на то, что от него следовало спрятать, в последнюю очередь. Дипломатическое поле Европы 1914-го было перенасыщено ловчими ямами французов и сербов и пересечение его требовало чрезвычайной осторожности. Из них сербские были самыми грубыми, довольствовавшимися простым удалением документа, могущего вызвать беспокойство.

 

 

 

11 глава

Царь сдаётся

 

     Лишь 26 июля 1914-го смутные слухи о решении царя о мобилизации миллионов солдат донесли эхо марширующих в Ст. Петербурге войск до Берлина. Бетман-Гольвег сразу проинформировал о своей осведомлённости британское посольство. Два дня спустя ситуация в Вене ещё более ухудшилась из-за задержки прибытия умиротворяющих писем от Вильгельма - II-го и сэра Эдварда Грея.
     Двойная монархия выхватила свой меч из ножен вместе с объявлением войны, которое трезвые головы сочли скорее риторическим: было похоже, что случится не более, чем отправка вниз по Дунаю нескольких старых посудин для того, чтобы выпустить несколько снарядов по Белграду, уже оставленному сербским правительством по приказу их царских хозяев. Если бы австрийское правительство воспринимало ситуацию всерьёз, то двух недель, требуемых для мобилизации австрийской армии, с лихвой хватило бы для мобилизации.

     У российских панславистов, естественно, не было намерений наблюдать, как на Балканах рушатся их тщательно составленные планы. Возможность того, что интервенция, проведённая трезвыми головами в последний момент, может расстроить их планы, наполняла их гневом и яростью.
     28 июля Сазонов обратился к царю Николаю и добился выхода двух указов, которые он немедленно направил генералу Янушкевичу. Первый был о мобилизации четырёх военных округов - Московского, Киевского, Одесского и Казанского, которая уже началась 24 июля 1914-го, а также приведение в готовность Генерального Штаба. Теперь на это была санкция российского самодержца.

      Второй декрет содержал приказ о всеобщей мобилизации, которая следовала, как мы показали, согласно планам Генерального Штаба о частичной мобилизации. Царь, плохо информированный о военной стратегии своих генералов, как и о многих делах в своём государстве, не был об этом осведомлён.
     Его заманили в ловушку, из которой ему так и не удалось выбраться - ловушку, приведшую к убийству его семьи и вычёркиванию династии Романовых из истории России. И в Париже, и в Ст. Петербурге все знали о том, что мобилизация означает войну. Это было понятно с первого дня франко-русского альянса 1894-го.

 

64

    Утверждения главных актёров этой драмы сие подтверждают. Генерал Обручев, начальник российского штаба того времени, сказал: "За нашей мобилизаций немедленно должны были следовать военные действия". Мнение царя (в то время Александра III-го) аналогично: "Именно так я это и понимаю". Генерал Буадефр, представлявший Францию на переговорах, был столь же однозначен: "Мобилизация означает объявление войны".
    Рене Герен, великий французский интеллектуал и патриот, соавтор Пуанкаре по "Les Responsabilités de la Guerre", писал: "Если мой явный враг направляет на меня револьвер и я знаю, что он - хороший стрелок, я должен считать, что он хочет убить меня, что он собирается меня убить. Должен ля я ждать, пока он выстрелит, чтобы убедиться в его намерениях?"

     28 июля 1914-го царская империя расчехлила свои орудия. Генерал Доброровский, командовавший российской мобилизацией, был относительно этого вполне однозначен. В меру своей осведомленности он считал, что развитие событий после выхода приказа о мобилизаций будет "автоматическим и бесповоротным". "Меня призвали поджечь мировую поленницу" - не моргнув глазом, скажет он.
     Царь, после того, как позволил своему министру - Сазонову, выдавить из него два приказа о мобилизации, пробормотал: "подумайте о тысячах и тысячах людей, которых придётся отправить на верную смерть".Он явно недооценивал предстоящую бойню.

     В Берлине Кайзер Вильгельм стойко держался, даже когда события приблизились к катастрофическим, всё ещё отказываясь считать войну неизбежной. Не имея более возможности встретиться с Николаем, которого он вполне мог переубедить, как он делал это раньше, ему оставалось прибегать лишь к телеграфу.
     Царь был теперь фактически узником своих генералов и министров. Позади них стоял, подстёгивая их, французский посол Палеолог, подстрекаемый Пуанкаре. Немецкие лидеры тщетно пытались расшевелить российского и австрийского императоров. Вильгельм бомбардировал австрийца Франца Иосифа телеграммами, умоляющими его к переговорам с российскими властями. Кайзер слал аналогичные призывы и царю.

     Канцлер Бетман-Гольвег тратил все свои запасы угроз и увещеваний на то, чтобы убедить своего визави в правительстве Австро-Венгрии - Берхтольда, принять предложение Англии о временной оккупации Австрией Белграда, так как Великие Державы загнали ситуацию в тупик.
     Он позвонил своему послу, графу Ширинскому: "Мы, конечно, полностью готовы к исполнению нашего союзнического долга, но должны отказать Вене во втягивании нас в мировой пожар, не спросив нашего мнения. Я прошу Вас поговорить с графом Берхтольдом немедленно и чрезвычайно убедительно".

  Шестнадцать лет спустя Пуанкаре признает, что Берхтольд ответил на это утвердительно и что он был готов отказаться от компенсации: когда при получении от него инструкций Ширинский спросил  его, Берхтольд показал готовность к заявлению, что у Австрии нет территориальных претензий". (Poincaré, Les Responsabilités de la Guerre, p. 167)

     Послание от Вильгельма II-го, дошедшее в то время до Николая II-го, было столь же экспрессивным: "Я применяю всё своё влияние на австрийцев, чтобы побудить их к поискам некой основы для соглашения с Вами без каких-либо оговорок". Даже в отсутствие Вильгельма его мольбы произвели на царя сильное впечатление. Николай был настолько взволнован, что покинул свои апартаменты и спустился в передний зал, где находился единственный во дворце телефон.
     Приблизив микрофон к губам, он приказал начальнику Генерального Штаба, генералу Янушкевичу, немедленно отменить

 

65

приказ на всеобщую мобилизацию, оставив действительным лишь приказ о частичной мобилизации. Янушкевич при поддержке Сухомлинова, министра обороны, осмелился на ответный звонок царю. По их словам, "региональная" мобилизация приведёт армию к беспорядку и сделает невозможной всеобщую - единственную мобилизацию, которая имеет смысл в данных обстоятельствах.
          Изменение настроя царя было столь невыносимым для генерального штаба ещё и потому, что всеобщая мобилизация, неведомая для царя, шла полным ходом. Французский военный атташе в Москве, капитан Laguiche, узнал о российских мобилизационных мероприятиях 26 июля, когда на западе она уже добралась до Варшавы и проинформировал своё правительство по телеграфу.

     29 июля всеобщая российская мобилизация шла почти открыто у границы с Пруссией. Олин из докладов Добровольского гласил: "Всеобщая мобилизация уже началась в округе Сувалки, прилегающем к границе с Пруссией". (L’Histoire démaquillée, p. 66)
    В ночь с 29 на 30 июня 1914-го  произошла настоящая перекрестная перестрелка из самых невероятных телефонных переговоров. Сначала сам царь, в совершенно нехарактерной для слабовольного правителя манере вмешался, позвав начальника Генерального Штаба. Сразу после этого Янушкевич, вместо того, чтобы подчиниться царю, позвонил министру обороны, Сухомлинову. "Что мне делать?" - спросил он министра.

    "Ничего" - незамедлительно ответил Сухомлинов. "Слава Богу!" - воскликнул начальник Генерального Штаба на другом конце провода. Прямой, личный приказ царя был саботирован. На следующее утро, 30 июля, Сухомлинов солгал царю, что выполнил приказ о прекращении всеобщей мобилизации и ограничил приготовления армии региональной мобилизацией. На деле всё было как раз наоборот.
    В 1917-м, когда Сухомлинов предстал перед судом за свои многочисленные промахи, он публично признается, что "на следующее утро я солгал царю. Я сказал ему, что частичная мобилизация ограничена командными пунктами на юго-востоке". В то утро и Сазонов солгал Николаю. Он объяснил своему государю, что что Австрия уже ведёт военные действия на российской территории. Сазонов знал о том, что это было абсолютно не так, но говорить об этом слишком убедительно колеблющемуся царю не было необходимости.

  Царь отправил Кайзеру Вильгельму следующую патетическую телеграмму: "Я вижу, что мне скоро придётся уступить оказываемому на меня давлению и оказаться вынужденным принять чрезвычайные меры, ведущие к войне". Сазонов, пользуясь своим преимуществом, вывел царя из его покоев, где он со своей царицей присматривали за своим сыном, малолетним кронпринцем, страдавшим гемофилией.

     Царица Александра, в крайней степени нервозности, искала способа отсоветовать царю сдаваться, так как питала отвращение к Великим Князьям и их панславистской одержимости. Тогда Сазонов выпустил стрелу, которая мгновенно поразила эту гордую, но любящую жену и мать. Он сказал ей: "Вы просите царя подписать свой смертный приговор".
     Эта практически неприкрытая угроза была подтверждена Джорджем Малкольмом Томсоном, написавшем: "Никто за морем не мог считать невозможным любой, самый дикий исход этих тревожных часов во дворце царя". Это был шантаж угрозой убийства. Царь получил последнюю телеграмму от Кайзера: "Мой посол получил инструкции заострить внимание Вашего правительства

 

66

на серьёзную угрозу и последствия мобилизации. Австро-Венгрия мобилизовалась против Сербии и лишь частью своей армии. Если Россия мобилизуется против Австро-Венгрии, то роль посредника, которую Вы приняли согласно выраженной Вами воле, будет под угрозой и её можно будет считать даже невозможной. Весь груз решения теперь покоится на Ваших плечах, Вы несёте ответственность за войну и за мир. Вилли".

    Бремя решения сокрушало Николая II-го. Из-за увиливаний от своих обязанностей он в итоге принимал  теперь в своём кабинете партию войны. Войдя, они выстроились лицом к царю - Министр обороны, его генералы, гражданские функционеры. Сазонов, говоря ясно и решительно, оспаривал мнение царя: "Я не думаю, что Ваше Величество не будет медлить с тем, чтобы сделать приказ о всеобщей мобилизации вновь действительным".
     И снова царь пробормотал свой довод: "Подумайте о том, что это означает послать на смерть десятки тысяч мужчин". Сазонов: "Остановка мобилизации расстроит нашу военную организацию и дезорганизует наших союзников". Другой обман Сазонова, которым он внушал, состоял в том что французы будут шокированы нерешительностью царя и подумают, что он нарушил условия их альянса.

      В тот момент Пуанкаре, только вернувшийся из своего путешествия, играл  в Париже роль девственницы. Наконец, все замолчали. Царь, с мешками под глазами, с пожелтевшим лицом, не отвечал. Он стоял без движений, словно окаменев. Неожиданно тишину нарушил Татищев: "Да, это трудное решение". Царь вздрогнул, словно от пощёчины и остановил взор на присутствующих. "Я - единственный, кому решать". И он решился. Он приказал Сазонову позвонить Янушкевичу, что снова подписывает приказ о всеобщей мобилизации.
    Томсон зафиксировал эту сцену навечно: "Напряжённость в комнате спала. Сазонов встал, согнулся и почти побежал в комнату с телефоном, расположенную этажом ниже. Он с триумфом передал приказ Янушкевичу, добавив: "Теперь Вы можете разломать свой телефон".

 

 

 

12 глава

Трагический фарс

 

 

     В тот момент, когда царь Николай был готов уступить давлению партии войны, президент Пуанкаре рано утром 29 июля высаживался с лайнера "Франция" в Дюнкерке. Его обратный путь во Францию был занят постановкой дымовой завесы в виде алиби против любых обвинений в военном заговоре.
     Палеолог после объявления русскими о мобилизации медлил с отправкой в Париж телеграмм, чтобы отстроить для Пуанкаре фасад неосведомлённости о том, чем занималась русская партия войны. 26 июля Палеолог получил от французского атташе, Laguiche, телеграмму, докладывающую о секретном начале мобилизации.

     Тем не менее, когда Пуанкаре встретился в президентском поезде из Дюнкерка с министром Рено, президент сказал своему министру: "У меня не может быть мирного настроения". Для тех, кто не был осведомлён о событиях последних шести дней, он казался явно испуганным. Уверенное объявление Пуанкаре на самом деле не вполне соответствовало истине.
    Даже когда он об этом говорил, усилия по успокоению ситуации предпринимались не только в Вене, но и в Ст. Петербурге. Мольбы Кайзера, а также его канцлера поколебали Франца Иосифа и Берхтольда. Граф Берхтольд изменил свои запросы к Сербии и собирался пересмотреть требование австрийского правительства о совместном австрийско-сербском расследовании убийства эрцгерцога.

     Согласно Фабри Люце: "Это более не было вопросом маскировки. Нет! Нота, написанная рукой Берхтольда показывает, что даже в тот день, 30 июля 1914-го, он был расположен компромиссу по сербскому расследованию, если Россия, со своей стороны, примет условия временной австрийской оккупации Белграда". (L’Histoire démaquillée, p. 75.)
     Иногда опасность оказывает успокоительное действие. Скорее всего, никогда с момента преступления 28 июня стороны не были столь близки к соглашению.

* * *

Когда утром двадцать девятого Пуанкаре прибыл в Париж, ему был оказан триумфальный приём на станции Ст. Лазар, подготовленный его помощниками, но не ставший от этого менее горячим. Десятки тысяч

 

68

французов, доведённых до экстаза шовинистской прессой, заполнили тротуары вдоль маршрута к Елисейскому дворцу, приветствуя президента, словно он был Наполеоном, триумфально возвращающимся с Эльбы. Толпа заполнила Площадь Согласия, чтобы собраться напротив задрапированных чёрной материей статуй Мётца и Страсбурга.
      Если бы Пуанкаре не был заядлым франкмасоном, они предложили бы ему "Te Deum" в соборе Нотр-Дам. В любом случае, он обрёл светское обожание. Странным был восторг от заверений Пуанкаре об его неведении относительно развития событий во время его круиза, странным было и то, что патриотические толпы столь бурно приветствовали этого якобы сбитого с толку путешественника.

     По крайней мере люди на улицах инстинктивно прониклись видимостью завесы неведения Пуанкаре и любили его за это надувательство ещё больше. Но теперь близился час, когда после двух недель увёрток для Пуанкаре явилась необходимость наконец, ударить в боевой барабан, в то же время сохраняя впечатление о своих исключительно мирных намерениях.
     Сразу после триумфального марша от станции до своего дворца Пуанкаре собрал в Елисее трёх мужчин: своего премьера, услужливого Вивиани, посла Великобритании, сэра Френсиса Берти и изощрённого интригана из России - Александра Извольского. 

     Французский президент и российский посол начали обрабатывать обходительного посла из Британии, одетого подобно банкиру из Сити с его жемчужно-серой шляпой и с элегантным зонтиком с зелёной подкладкой. Это было странное собрание: двое старых заговорщиков были вынуждены раскрывать свои совместные махинации, одновременно разыгрывая насквозь лживое дружелюбие.
     Правда состояла в том, что эти двое мужчин ненавидели друг друга, что следует из их послевоенных заявлений. Извольский объявит, что Пуанкаре был лжецом, обманывавшем всех (в этом утверждении он не был одинок; министр внутренних дел Пуанкаре, Луи Жан Мальви опишет своего бывшего президента, как "эгоиста, двурушника и труса")

     В 1922-м перед Палатой Депутатов Пуанкаре заявит, что каждый французский министр знал о том, что он никогда не верил Извольскому. Он также напишет с достаточно высокой степенью правдивости: "Если бы у бы меня была возможность читать телеграммы, которые он [Извольский] отправлял своему правительству, я, несомненно, обнаружил бы в них множество мест, которые  оправдали бы то инстинктивное недоверие, которое он вызывал у нас - моих коллег и меня". Так говорили друг о друге люди, объединившие свои усилия для покупки общественного мнения во Франции!

     Британский посол на их умасливания не купился . Он не присоединился к ним. Он ответил, как обычно, что обратится по данному вопросу к правительству. Тем не менее, на этой встрече Пуанкаре однозначно заверил Извольского в поддержке Францией российской мобилизации - заверение, от которого Пуанкаре удастся отвертеться после войны. Когда соавтор отчёта Пуанкаре о причинах войны - Герен, спросил Пуанкаре об исходе встречи, бывший французский президент ответил: "Спроси Мальви".
     Министр Мальви был хорошо осведомлён о том, что происходило в тот день в Елисейском дворце. В тот вечер он в чрезвычайно возбуждённом состоянии позвонил своему другу Джозефу Кайло, чтобы передать новости, записав разговор прямо на месте.

Мальви: "Россия спросила нас, будем ли мы мобилизовываться. Я ответил утвердительно. Мы обязались поддержать её". Кайло: "Тогда вы вышли за пределы условий альянса". Мальви промолчал. Кайло: "Конечно, вы уверены в согласии Англии?"

 

69

Мальви: "Вопроса об Англии не возникло". (Британский посол покинул встречу до того, как он возник). Кайло: "Мерзавцы! Вы развязали войну!" Советская "Чёрная Книга" включает текст телеграммы, которую в тот день отправил ликующий Извольский, покинув дворец: "Франция с нами в полном согласии!" Это была телеграмма, которую на следующий день использовал Извольский, чтобы преодолеть сопротивление царя на явное приведение в действие российской военной машины.
 

* * *
     Будь Пуанкаре искренним сторонником мира, он бы всё ещё противостоял панславистским поджигателям войны вокруг царя как, например, Кайзер Вильгельм и Бетман-Гольвег употребили все свои силы для сдерживания своих союзников в Австро-Венгрии. У Германии не было желания воевать с Францией, но окружённость Рейха Францией и мощь Российской империи обусловили необходимость отчаянного немецкого наступления против Франции в случае начала военных действий, неизбежных в результате мобилизации русских.

     Это была ловушка, которую Пуанкаре и панслависты поставили для Германии. постановка такой ловушки, конечно, не проистекала из обязательств, наложенным на французское правительство его соглашением с российскими лидерами. Президент Франции, если бы захотел, мог отказать русским в помощи их заговору против Германии, как российское правительство два года назад не пошло на безусловную помощь Франции в марокканских событиях.
     Тогда Извольский указал французам на то, что "Россия вне всяких вопросов остаётся верной союзническому долгу, но ей будет сложно заставить русский народ отправиться на войну в Марокко. Более того, наш альянс является оборонительным". Или если бы царь Николай заявил французскому послу: "Я не представляю иной войны, как лишь исключительно в жизненных интересах".

     Для Пуанкаре же возврат Эльзаса и Лорана был жизненным интересом и провокация нападения Германии, которое исключит необходимость непростых дебатов в французском парламенте, была единственным способом его обеспечения. Его изощрённые, скрытные манёвры, проводимые в ведении горстки верных политических подельников, были чудом лицемерия и эффективности в стиле Макиавелли.

    Пуанкаре получит свою войну, а на Германию обрушится вся ярость праведного гнева всего мира. Скрытность Пуанкаре подарила двум его министрам ночь комичных и в то же время бурных недоразумений. Немногим после полуночи министр обороны Франции, Адольф Мессими, был разбужен у себя дома. У него был весьма беспокойный посетитель - полковник Игнатьев, российский военный атташе, явно немного навеселе.
     Полковник принёс официальное послание от российского правительства, одну из множества благодарностей за поддержку Францией российской мобилизации. Протерев глаза, Мессими, всё ещё не зная о дневном заверении Пуанкаре,  попытался скрыть своё изумление. Он немедленно позвонил Вивиани, который ответил довольно бойко.

    "Mon Dieu!" - воскликнул он. Ясно, что русские - лунатики и пьяницы. У меня только что был Извольский. Велите Игнатьеву любой ценой избегать фейерверка". Было ли изумление Вивиани подлинным? Случилась ли у премьера забывчивость относительно махинаций Пуанкаре и активности Палеолога в Ст. Петербурге? Для подстраховки телеграммы Палеолога пришли позднее, отправленные по странному маршруту, чтобы поддержать

 

70

заявления Пуанкаре о том, что французское правительство оставалось относительно российской мобилизации в неведении. Но один из историков считает, что изумление Пуанкаре было поддельным.

     Фабре Люце пишет, что: Он [Вивиани] не так сильно страдал от беспокойства, причинённого ему после полуночи, сколько от того, что обнаружил себя обязанным взять на себя ответственность, которой он должен был избежать. Что за официальное подтверждение было нужным "этим русским". Намекали ли они о том, что огромная поддержка, оказанная им в Ст. Петербурге, остаётся в силе?
    Что за болваны! Тогда телеграмма, отправленная им с броненосца и заверение в поддержке, вновь данное за день до этого в Париже, для них не достаточны. Мыслят так, словно это обязательно должно пройти через мозг президента совета министров, который был и министром иностранных дел.

     Вивиани вручил телеграмму Извольскому. Она пришла от Сазонова и содержала слова: "Я выражаю нашу искреннюю благодарность французскому правительству за официальное заявление, позволяющее нам рассчитывать на полноценное сотрудничество нашего союзника". Но телеграмма не ответствовала сроку, когда Пуанкаре пробормотал свои заверения Извольскому.
     В ней продолжалось: "Теперь нам остаётся лишь ускорить своё вооружение и встретить неизбежность войны". Вивиани явно всего не знал! Он поспешил в Елисейский дворец, где президенту Франции пришлось в свою очередь очнуться ото сна и поспешно одеваться. У Пуанкаре не было желания успокаивать Вивиани. Он проскрипел: "Мы поднимем этот вопрос на заседании Совета, через несколько часов", а затем вернулся в постель.

     На обратном пути в резиденцию Мессими Игнатьев потребовал официальный ответ на телеграмму своего министра и, пользуясь пьяной запальчивостью, отказывался уйти, пока его не получит. Мессими, стараясь выиграть время, сказал ему, что русским придётся замедлить их мобилизацию. Ответ Игнатьева был очень пылким, с метафорой, соответствующей обстоятельствам: "Нельзя проводить мобилизацию постепенно - так, как Вы пьёте свой коктейль".
     Нащупывая формулировку, которая позволит ему и его коллегам избежать ответственности, Вивиани уцепился за идею "скрытности" российской мобилизации. Он велел Мессими сообщить полковнику, что Россия должна мобилизовать свои южные войска, не информировав об этом Францию. Сазонову Вивиани телеграфировал о том, что Франция согласна на российские "превентивные и оборонительные меры", которые не дают Германии основания для мобилизации.

     Снова лидеры Франции подыгрывали российским поджигателям войны. Фабре Люце хорошо описал всю сцену и её последствия. Мессими с Игнатьевым молча обнялись, и русский позднее заметил: "У меня словно груз с плеч упал". Несомненно, несмотря на все полученные заверения, он вплоть до последнего момента удивлялся, как Франция - страна с миролюбивым большинством и подписавшая оборонительный договор, в самом деле может принять мобилизацию - агрессию со стороны России, но теперь - свершилось!.
     Рубикон был перейдён. Французские лидеры сделали свой выбор, но пытались скрыть своё решение. Они обыгрывали идею скрытной мобилизации, хотя простой здравый смысл и заявления русских говорили об её невозможности.

     Палеолог знал об этом: это подтверждают русские документы, но собирался вступить в игру и вечером 30-го телеграфировал о том, что русское правительство решило "тайно приступить к первому этапу всеобщей мобилизации".

 

71

    Правительство объявило об этой мобилизации совершенно просто.  (L’Histoire démaquillée, pp. 70f.) Это были именно то заверение Франции о поддержке, которое позволило российским министрам и генералам оказывать давление на царя, продолжить мобилизацию вопреки его приказу и, наконец, блокировать его телефонную связь так, чтобы он не смог пойти на попятную в своём окончательном решении о войне.

    В ту же ночь командующий, генерал граф Хельмут фон Мольтке, начальник Генерального Штаба Германии, провёл несколько чрезвычайно беспокойных часов. Он рисковал по меньшей мере поражением в войне, если русские скроют свои движения и мобилизуются, опередив Германию. Теперь всё указывало на то, что их мобилизация шла полным ходом.
     Племянник великого Мольтке, правой руки Бисмарка, победителя Австрии и Франции, этот младший Мольтке не обладал темпераментом и волей к жизни своего блестящего дядюшки. Он признавал: "У меня нет энергии для быстрых решений. Я думаю слишком много. У меня нет темперамента, чтобы ставить всё на одну карту".Генерал имел замечательную внешность, столь же выразительную, как у Моисея Микеланджело, но в нём было столько же от эстета, как от воина.

     Он очень много читал, в основном тяжёлых авторов, таких, как Ницше и Карлайл. Ярый поклонник фламандского писателя Метерлинка, он перевёл на немецкий его "Пеллеаса и Мелизанду". Он рисовал и играл на скрипке и, под влиянием своей жены, плавал в тёмных водах теософии.
    В отличие от других немцев - таких, как Граф фон Бюлов, он опасался русского экспансионизма. Его травмировала перспектива лавинного обрушения с необъятных просторов от Мемеля до Владивостока миллионов грубых русских крепостных, приученных быть собственностью и к слепому повиновению, на Германию, которой уже угрожала мощная французская армия, причём обе силы превосходили немецкую армию вчетверо. Мольтке видел, как год за годом росла русская мощь.

     Главный недостаток России - слабая для её огромной территории сеть коммуникаций, постепенно укреплялась благодаря мощному потоку франков, предоставленных Пуанкаре. Новая сеть железных дорог тянулась к Пруссии и в течение нескольких лет могла обеспечить быструю и организованную переброску миллионных войск к восточной границе Германии.
     Но в июле 1914-го военные приготовления против Германии были ещё медленными и громоздкими. Железные и шоссейные дороги были всё ещё для этого неадекватными, а путешествие по ним - медленным и тряским. Большинству российских войск приходилось продвигаться по плохим дорогам, пешком. Тем не менее, за несколько недель военные приготовления России значительно продвинулись.

    Сибиряков призвали на европейскую территорию России, а группы армий запада двигались к границе. Единственный стратегический план Германии - Шлиффена, отводил на военные действия против Франции, проводимые большим скоплением германских армий, сорок дней, Только затем основные силы могли быть переброшены на восточный фронт.
    Теперь безопасность Германии на востоке подтачивал каждый пройденный день. Для немецких генералов каждый день, проведённый в переговорах с российскими лидерами, в то время, как российские армии продолжали концентрацию и продвижение на запад, приближал их нацию к военной катастрофе.