На главную

Леон Дегрель. Гитлер: Рождённый в Версале. + 13-15 главы
(развернуть страницу во весь экран)

Новая страница 1

13 глава

Смерть пацифиста

 

 

 

    С каждым днём депеши, получаемые Берлином от германских дипломатов в Ст. Петербурге, становились всё более тревожными. 30 июля 1914-го телеграмма от посла Пурталеса окончательно рассеяла все сомнения. В ней один за другим перечислялись военные округа западной России, в которых мобилизация шла полным ходом.
     В Варшавском округе, в то время находившемся на восточной границе Германии, и в Сувалки, на пороге Восточной Пруссии, ход российской мобилизации скрыть было невозможно. Немецкие информаторы и шпионы, а также германский консул в Алленге подчёркивали неизбежность российского наступления. Приготовления были видны даже с караульных постов на границе, вдоль которой русские войска спешно уничтожали свои пограничные аванпосты, ночью пламя от этого было хорошо заметно.

     В тот вечер Мольтке из надёжных источников установил, что русская мобилизация была реальной и всеобщей. Следующим утром он телеграфировал своему коллеге в Австрии, генералу Конраду фон Хётцендорфу: "Мобилизуйтесь! Германия мобилизуется с вами!"
    И даже тогда Кайзер будет искать способ побудить австрийца Франка Йозефа к переговорам с русскими. Министр иностранных дел императора Австрии, Берхтольд, был сконфужен противоречивыми сообщениями из Берлина. "Кто командует в Берлине?" - воскликнул он. "Фон Мольтке или Кайзер?" Для большей надёжности фон Мольтке временно превысил свои полномочия.

     Но в то утро Пурталес смог противостоять в Ст. Петербурге Сазонову с публичным объявлением о мобилизации. Времени у немцев оставалось всё меньше, и Кайзер Вильгельм терял веру в мирное решение. Послание от царя о том, что он не может больше противостоять давлению своих советников, пришло к нему 30-го, и Вильгельм сдался: "Моя миссия в качестве миротворца окончена".

     Тем временем, в Париже Пуанкаре был озабочен тем, чтобы избавиться от последнего серьёзного оппонента его военных махинаций. Жан Жорес, лидер французских социалистов и президент Второго Интернационала, был выдающимся человеком. Он хорошо разбирался в латинской и греческой классике, выучил испанский, чтобы читать в оригинале Дон Кихота, а также английский, чтобы осилить Юма и Шекспира. Превосходный оратор, который, несмотря на  своё южно-французское происхождение, имел пронзительные голубые глаза, вёл респектабельный,

 

72

буржуазный образ жизни. В нём не было продажности, которая позволяла столь многим французским политикам извлекать личную выгоду из своей общественной (и не только общественной) деятельности. 29 июля в Брюсселе Жорес предпринял последнюю попытку остановить наступление войны, обратившись к большому съезду социалистов со всей Европы, состоявшемуся под эгидой Второго Интернационала в королевском цирке, большом государственном зале, в котором пишущий эти строки впервые, тридцать лет назад, обратился к брюссельской публике.

     В тот день Жорес был особенно взволнован, так как считал, что никогда мир в Европе со времён наполеоновских войн не был под такой угрозой. В конце его речи раздались громкие крики "Нет - войне!", причём явно и из тех глоток, которые в течение последних дней страстно отдавали свои голоса за войну в парламентах и национальных ассамблеях по всей Европе.
     Жорес, несмотря на бурные приветствия его речи, покидал этот зал с тяжёлыми предчувствиями. До того, как сесть в поезд, идущий до Парижа, он выбрал время для того, чтобы взглянуть в Брюссельском музее на фламандских примитивистов во всём их великолепии.

     В Париже Жорес проследовал прямо к министру иностранных дел, чтобы взять у Вивиани обещание, что правительство попытается успокоить русских. Когда он узнал о том, что Пуанкаре обеспечил свою полную поддержку российской мобилизации, то предупредил Вивиани: "Вы - жертвы Извольского и русского заговора. Мы намерены денонсировать ваших крикливых министров, даже под дулом пистолета".
     Когда Жорес покидал здание на Набережной д"Орсе, то неожиданно встретился с Извольским. Глядя ему в глаза, он сказал: "Этот мерзавец Извольский собирается получить свою войну".

     В тот вечер Жорес прочитал в газете: "Если у Франции есть лидер, являющийся настоящим мужчиной, то сразу после объявления мобилизации у Жореса возникнут серьёзные проблемы". Покачав головой, он выдохнул: "Меня могут убить за первым углом". В ту же ночь вокруг дома Жореса в Пасси рыскал молодой человек. Когда Жорес с несколькими друзьями приблизились, молодой человек, которого звали Рауль Виллен, спросил у прохожего, кто из них Жорес. Узнав, он ускользнул во тьму.
     Следующим утром, когда улицы Парижа были заполнены демонстрантами и испуганными вкладчиками (было запрещено снимать со счетов более пятидесяти франков), Виллен искал свою жертву. Не найдя его в офисе газеты Жореса, Виллен всё же выследил крупного лидера социалистов в его кафе "Круассан".

     Жорес присел, восхищаясь фото внучки друга одного из его журналистов. Окно позади Жореса было открыто, и только занавеска отделяла Жореса от улицы. Незаметно рука отодвинула ткань. Затем последовала вспышка, и два выстрела разорвали воздух. Жорес уткнулся в свою тарелку. Женщины закричали: "Жорес убит!", и последний крупный противник войны присоединился к убитым в Сараево. По Парижу поползли слухи о том, что Жорес был застрелен агентом царя, которые вынудили правительство блокировать Рю ле Гренель, где, подобно цитадели, стояло российское посольство и где размещалась штаб-квартира русской тайной полиции - Охранки (в российском посольстве теперь располагается контора гораздо более могущественного наследника Охранки - КГБ).

     Никаких улик того, что за убийством Жореса стояли секретные службы России - нет и, похоже, что Виллен - сын сумасшедшего, фанатичный националист, воспламенённый бескомпромиссностью прессы поджигателей войны, действовал в одиночку. Тем не менее, его пули оказались столь же действенны

 

74

в отношении великого голоса против участия Франции в войне, как и наёмника российских заговорщиков против четы эрцгерцога в Сараево.
     В день убийства Жореса Пуанкаре удалось выдворить при помощи двух полисменов из Парижа Кайло, своего старого оппонента, который был теперь уничтожен Кальме из "Фигаро". Теперь дорога на Берлин была открыта.

 

 

 

14 глава

Ложь политиков

 

 

     Атмосфера в Берлине утром 1 августа 1914-го была очень мрачной. Канцлер Бетман-Гольвег длинными шагами мерил покрытый коврами пол в своём кабинете, и, глядя в достаточно отдалённое будущее, представлял его с большим трудом. Согласно Малкольму Томсону:

 

     С наступлением вечера сумрак в берлинском МИДе сгустился. Когда туда заглянул Теодор Вольф из "Берлинер Тагеблатт", то обнаружил там могильную тишину, среди которой в старомодных креслах сидели задумчивые дипломаты. Старый венгерский дворянин Szögyény, посол Австрии, выглядел так, словно отчаяние высосало из него последнюю каплю крови. Ягов [министр иностранных дел Германии] с застывшей, двусмысленной улыбкой катал канцелярскую подушку.
     В Вене канцлер Берхтольд был в не лучшем состоянии. Как всегда безупречный в своём сменном воротничке и шейном платке, пристегнутом жемчужной запонкой, он глотал снотворные пилюли. Он не сумел разглядеть за сербскими заговорщиками русской руки, делающей его угрозы белградскому правительству более, чем бесполезными.

     Германский Кайзер считал его неосмотрительность непростительной. Лучше бы в том роковом июле он попивал своё чудесное Токайское вино! Это было бы намного лучше, чем принимать решения с ясной головой. Теперь же было слишком поздно: российская армия скоро пересечёт границы Австро-Венгрии.
     В Ст. Петербурге лидеры партии войны были обуреваемы последним припадком паники. Великая Война фактически началась. Сухомлинов, министр обороны, дрожал до подмёток своих Сапогов. Он поставил на свой стол несколько икон и церковных свечей и частенько крестился.

    Возможно единственный, кто сохранил спокойствие - Вильгельм II-й, отказывался мобилизовывать германскую армию, несмотря на гневные мольбы фон Мольтке. Хотя, как в 1935-м франко-германская комиссия по расследованию причин войны и установила, что "российская всеобщая мобилизация создала новый fait accompli, который настойчиво требовал германского решения", до семи часов вечера 31 июля Кайзер не зашёл дальше указа о Kriegsgefahrzustand - "состояния военной угрозы", конторе было лишь предварительной мерой для мобилизации. Kriegsgefahrzustand - грохочущий, зловещий тевтонизм, который пропагандисты во

 

76

Франции сразу же подхватили для моделирования образа орд гуннов, собирающихся роями, чтобы пересечь её границы. Говоривший по-немецки Тардю, нагнетая общенациональную истерию, убеждал население ложью о том, что это слово означает то, что германцы объявили "состояние войны". Как Франция могла медлить с тем, чтобы взяться за оружие, если Германия была уже на марше?

     Один из французских лидеров, Абель Ферри, заместитель госсекретаря, честный патриот, который погибнет в бою, трезво оценивал манёвры своего руководства. Он записал в своей тетради: "Сеть была поставлена, и Германия попала в неё, как большая жужжащая муха". Кайзер Вильгельм мыслил аналогично. На следующий день он изрёк: "Сеть упала на наши головы".
     Германия попала в ловушку. Фабре Люце позднее писал: "Вся эта история не оставляет никаких оснований для сомнения. Франция не вступила в войну следуя законам чести, как часто представляли наши правители, а наоборот, в нарушение договора об оборонительном альянсе, заключённом с Россией, а также республиканской конституции 1875-го".

     1 августа, в шесть часов, немецкий посол Пурталес призвал министра иностранных дел Сазонова дать ответ на мольбу Германии об остановке мобилизации в России. Сазонов ответил: "Наша мобилизация должна быть продолжена. Это - очевидно, но мы готовы продолжить переговоры". Вести переговоры, продолжая мобилизацию было для русских лишь способом выиграть время.
     Пурталес не сдавался: "Ваше превосходительство, я повторяю: Вы остановите вашу мобилизацию?" Сазонов оставался недвижим, с решительным взором.  Пурталес снова повторил свой вопрос. Сазонов ответил: "У меня нет для Вас другого ответа". Пурталес дрожащей рукой протянул лист бумаги и зарыдал. Германия объявила войну России.

    Несмотря ни на что, германский посол в Париже, барон фон Шоен, 31 июля сделал последнее предложение для предотвращения войны между Францией и Германией. Как все понимали, Россия без её помощи не была достойным противником Германии с Австро-Венгрией. Барон принёс Вивиани последнее предложение его правительства: если Франция останется нейтральной, то нейтральной останется и Германия.
    Впоследствии будет объявлено, что в то время германское правительство требовало, чтобы Германии были переданы в качестве гарантии нейтралитета Франции большие французские крепости Туль и Верден, так как Франция позднее расшифровала телеграмму Шоену с этим предложением, но фактически у посла не было намерений к подобному требованию, и Франция в то время ничего о нём не знала.

    Ответ Вивиани не имел ничего общего с теми безупречными и высокими формами, которые французский оратор привык употреблять в своей официальной риторике. Он состоял лишь из семи холодных слов: "Франция будет руководствоваться своими интересами". Разумеется, в этом случае её интересы подразумевали уменьшение её могущественного германского соперника в размере и очередной захват Эльзаса и Лотарингии. Публичное заявление Пуанкаре было выдержано в стиле пышного лицемерия Третьей Республики: "В этот час нет более каких-либо партий - есть только Франция, миролюбивая, но твёрдая; есть лишь вечная Франция; есть лишь Отечество  Добра и справедливости". У этого добра была широкая спина, и Пуанкаре будет ехать на ней в течение нескольких лет.

 

77

    За день до этого Австро-Венгрия предприняла последнюю попытку обратиться к Франции через эмиссаров от нейтральных Румынии и Швейцарии. Румын Лаговари и швейцарец Тарди доставили предложение на Набережную д"Орсе, где Генеральный Секретарь Бертелот холодно её отверг. "Слишком поздно" - сказал он. "Уже нельзя ничего исправить".
     Позже всплывёт то, что Бертелот даже не озаботился передать австрийское предложение своему начальнику - Вивиани. Тем временем французские генералы, не менее настойчиво, чем их российские коллеги, настаивали на экстренной мобилизации.

     Генерал Жофре докладывал, что каждое двадцатичетырёхчасовое промедление с мобилизацией означает отход на пятьдесят-двести километров, что в течение месяца оставит французскую армию у подножия Эйфелевой Башни. Генералы скоро утолили свою жажду.
     1 августа, в 3:45 после полудни Мессими, министр обороны, передал заместителю начальника Генерального Штаба, генералу Эбену, приказ о всеобщей мобилизации. В городах и сёлах Франции появились красочные плакаты , словно во время избирательной кампании. Это будет реклама смерти.

     Снова правительство Пуанкаре примется стряпать спасительную дли его физиономии ложь. Как их союзники в России, объявившие о начале мобилизации только после начала её в Австрии, правительство Пуанкаре объявит, что их вынудила Германия, начав мобилизацию первой.
     Факты же таковы, что немецкий приказ о мобилизации вышел в пять часов вечера, через пятнадцать минут после французского (Берлин и Париж находятся в разных часовых поясах). Эта ложь - один из основных блоков в здании германской виновности в войне, будет повторяться годами.

     Хотя в 1923-м Пуанкаре придётся признать, что русские начали мобилизацию до австрийцев, он заявит, что действительно с этим ошибался. Но даже тогда такие стабильные для Франции труды, как учебник истории Бонифацио, главный для французских студентов, через четыре года после войны продолжит датировать начало российской мобилизации 31-м июля 1914-го.
     Так же лгали и политики, особенно политики-победители. Их лживые заявления в своё время были широко приняты на веру; но когда, многим позднее, произошло прояснение, большинство людей уже не проявляло интереса, особенно когда правда проявлялась лишь в толстых и мудрёных трудах специалистов по истории.

    Фактически, Пуанкаре так нервничал относительно перспективы того, что Германия не начнёт мобилизацию в подходящие сроки, что предложил своим министрам организовать на германской границе французский инцидент. Хотя совет отверг это как слишком провокационное и опасное предложение, Малви после войны озвучил предложение Пуанкаре.
    Как подытожил Фабри Люце: "В начале августа 1914-го Вильгельм II-й, мешкая с нападением на Францию в нужный момент, подставил весь сценарий под угрозу. Отсюда и намёк Пуанкаре к совету министров на организацию пограничного инцидента, чтобы ему не получить парламентского обсуждения его интерпретации франко-российского договора об альянсе".

 

 

 

15 глава

Внезапный зигзаг

 

 

    Наконец, наступил эмоциональный заключительный акт. Миллионы русских были под ружьём. Огромные массы французских пазарей и виноградарей (в то время 47 процентов французов были крестьянами) устремились на железнодорожные станции, образовав огромную реку оливкового цвета. Провожаемые восторженными миллионами, они садились в вагоны с надписями "На Берлин!"  В Вене толпы орали: "Смерть Сербии!", а немцы в Берлине орали свой гимн с не меньшим энтузиазмом.
    Из Великих Держав лишь Великобритания всё ещё колебалась в официальной нерешительности. Правительство Герберта Генри Асквита было глубоко расколото относительно того, присоединиться ли к реваншистам Франции и панславистским империалистам России или сохранять блестящую британскую изоляцию и культивировать свою удалённую империю. В конце концов, британское руководство, слепое в своём лордовском высокомерии,  позволит их досаде относительно растущей экономической мощи Германии взять верх над долгосрочными интересами в ограничении роста колосса, раскинувшегося от Варшавы до Владивостока.

     Возможно, главным доводом для руководства Британии была его боязнь роста германского военного и торгового флотов. Этот страх преумножался из-за привычки Кайзера Вильгельма к бахвальству, но в действительности он лаял сильнее, чем кусался. Британские лидеры могли узнать об этом от американского политика и интригана - "полковника" Эдварда Мандела Хауза, "серого кардинала" Вудро Вилсона, который говорил с Вильгельмом во время своей разведывательной миссии в Европе в июне 1914-го.
     Хауз, явно не бывший германофилом, докладывал, что Кайзер весьма настойчиво втолковывал ему то, что строит свой флот не против Англии, а для повышения океанского престижа Германии, а также продвижения германской торговли. Вильгельм утверждал: "Я хочу мира, так как этого требуют интересы Германии. Германия была бедной, но теперь она находится в процессе обогащения, и несколько лет мира сделают её действительно богатой.

    Министр иностранных дел Британии, услышав от Хауза эти сантименты, был ими весьма впечатлён. Грей признал Хаузу, что "Германии нужно создать военный флот, соответствующий

 

79

её торговле и достаточно большой, чтобы защитить себя от совместных нападений российского и французского флотов". Хауз явно сообщил британскому дипломату и о желании Вильгельма завершить свою программу строительства флота после постройки ещё строящихся, а также уже запланированных кораблей. Однако, в глазах многих британцев каждый из построенных германских кораблей был избыточным.
     Ничто так не уязвляло чувства самоуважения и самосохранения британцев, как восприятие угрозы британскому доминированию на Мировом Океане. У Вильгельма не было такта и чувствительности, чтобы осознавать это, как у более умного игрока на дипломатическом поле - Адольфа Гитлера, когда он признал превосходство британского флота над немецким.

    Традиционное пренебрежение среднего британца к событиям на континенте также работало против германцев. Восхитительно отстранённые, они уделили мало внимания последствиям убийства в Сараево, которое, по брутальной оценке Династии, вызвало в Британии "не больше шума, чем тенор, поющий посреди машинного отделения". В итоге всё свелось к их старинной, трёхвековой балансировке в игре сил - старинному участию британских правителей в делах разъединённой Европы, независимо от того, какую цену придётся платить Западу.
     Умный, изысканный и скользкий Грей продекламировал на заседании Кабинета по поводу  усиления сараевского кризиса, что "Это будет подарок судьбы, который столкнёт немцев со славянами". И благоразумно добавил: "Игра может стать опасной". Несколько голосов предупредило об опасности, связанной с ростом царской сверхдержавы.

    Хауз отметил опасность слишком мощной России, а также значимость Германии как буфера. Лидер либералов - Джон Морли, один из самых честных британских министров, был того же мнения.
    Он спросил: "Что произойдёт,  если Россия в течение долгого времени будет одерживать победы? Вы вообще думали об этом? Если и Германия, и Австрия будут разгромлены, то не Англия и не Франция займут первое место в Европе. Это будет Россия. Получит ли западная цивилизация от этого какую-то пользу?"

    Окончательный ответ на этот вопрос даст в 1945-м Сталин. Несмотря на принцип невмешательства, правительство Асквита находилось под страхом противостояния режимам Франции и России. Грей отказался общаться с германцами до конца переговоров, заявив: "Я предпочитаю воздержаться от какой-либо коммуникации, что письменной, что устной, из опасений противостояния французам и русским; пусть они разбираются во всём сами". И снова сказал это своему Кабинету: "Англия должна действовать непременно расчётливо, с опасениям уязвления чувств Франции и России".
     Из-за опасений уязвления чувств оборонительного альянса, в котором Великобритания, несомненно, была ключевой фигурой, 947 000 мужчин с Британских островов пойдут на верную смерть. Последняя, призрачная надежда Кайзера Вильгельма на мир с Англией и Россией восходила к правящим монархам. В Британии это был Георг V-й, кузен Вильгельма, потомок королевской фамилии, не замеченный в особой силе интеллекта.

    Георг был пристойной посредственностью, робкий и несколько лживый - слабой надеждой на то, что он встанет на защиту мира, особенно в нации, где власть самодержавия была столь тщательно обозначена. Мы помним фиаско обещания Георга V-го младшему брату Вильгельма - принцу Генри, который совершенно определённо заявил о том, что Британия будет соблюдать нейтралитет. И хотя Вильгельм был

 

80

вне себя от радости, когда получил эту новость ("У меня есть слово короля!"), Черчилль, как мы уже видели, уже держал на Ла-Манше флот под парами. 29 июля 1914-го Грей послал за германским послом, чтобы огорошить его следующим сообщением: "Европейская катастрофа ожидается со дня на день. Если конфликт ограничится лишь Австрией и Россией, Англия сможет остаться в стороне; если нет - Англия больше не сможет оставаться в положении бесконечного нейтралитета".
     Грей продолжил: "Я далёк от мысли об угрозе. Я лишь хочу, чтобы Вы не обманывались, а также избежать, со своей стороны, упрёков в неискренности". Однако, несмотря на все свои заверения в искренности, ещё до появления Лиховского он разослал во все посольства письма, информирующие о фактическом прекращении британского нейтралитета.

    В тот вечер Асквит сказал своей жене, что разослал телеграммы во все концы империи, информируя правительства и администрации о необходимости подготовки к войне. Викхам Стид, редактор "Таймс", вернулся в свой офис после конфиденциального интервью членов правительства со словами: "Всё потеряно".
    Бывшему премьер-министру, Артуру Джеймсу Бальфуру было тяжело выносить взгляды прохожих, когда он шёл по Кокспур Стрит. "Для них всё потеряно" - сказал он себе.

    Вильгельм II-й воспринял доклад Лиховского об его разговоре с Греем с гневом и разразился серией цветистых проклятий в адрес вероломного Альбиона. Однако, он быстро восстановил равновесие и приступил к анализу оставшихся мер для сохранения мира. Он знал об идущей в России мобилизации, но манёвры Пуанкаре были для него всё ещё неведомы.

     Его последним козырем оставалось маловероятное вмешательство его кузина, Георга V-го. Когда премьер-министр Асквит попросил разрешения войти, суверен ещё спал. Король встав, накинул халат и приготовился отвечать на мольбу своего кузена о нейтралитете в терминах, которые устроили бы его министров. Текст телеграммы содержал последнюю мольбу о мире.
     Германский посол доложил Берлину о том, что Грей пообещал не вмешиваться, если Германия не будет нападать на Францию и спросил мнение Германии по этому поводу. Лихновский проинформировал своё правительство о том, что, в соответствии со своими полномочиями, пообещал это Грею, и что Грей передаст это обещание своему Кабинету. Однако, телеграмма чего-то стоит лишь будучи полученной.

    У Лихновского появилась возможность отправить её лишь утром 1 августа из Лондона, после десятичасовой задержки, и она прибыла в Берлин лишь через пять часов. Эти потерянные пятнадцать часов были сочтены антигерманской фракцией в правительстве Асквита и британским истэблишментом тактикой промедления. И всё же, когда известия поступили, они казались счастливой возможностью избежать войны.
    Однако, когда новости о явном развороте политики британского правительства поступили британскому послу в Париже, сэру Френсису Берти, он столь же зловеще не стал передавать их французскому правительству. Берти, сторонник политики Пуанкаре, был в явном конфликте со своим Кабинетом.
    Когда  прошло несколько часов, а телеграмма осталась неотправленной, британское правительство сделало неожиданный зигзаг, как это часто бывало в прошлом. На этот раз за борт был выброшен Георг - последняя зыбкая надежда на сохранение мира в Европе.