На главную

Леон Дегрель. Гитлер: Рождённый в Версале. + 16-18 главы
(развернуть страницу во весь экран)

16 глава

Британия на грани

 

    Кайзер Вильгельм получил известие о британском предложении нейтралитета, когда ехал в сопровождении  великолепной кавалькады из своего Потсдамского дворца в Берлинский. Кайзер блистал в полном военном обмундировании, а его подобная Юноне жена, одетая в великолепное лиловое платье, ехала позади него в открытой карете. Пока берлинские почитатели славили его у входа во дворец, канцлер Бетман-Гольвег и его помощник госсекретаря, Ягов, подбежали с телеграммой. Быстро прочитав её, Кайзер радостно взорвался: "Шампанского! Это стоит шампанского!"
    Лишь один человек во дворце воздержался от проявления энтузиазма. Когда Вильгельм взял его за плечо и велел ему остановить движение армии на запад, генерал граф фон Мольтке побледнел. Он произнёс, заикаясь: "Но это невозможно! Армия полностью погрузится в ужасающее замешательство и у нас не будет шансов выиграть войну!"

     И это было правдой:  возник бы ужасающий беспорядок. Хорошо отлаженная немецкая военная машина только лишь пришла в действие. сотни тысяч войск грузились в вагоны, чтобы отправиться на запад. Кондукторы ждали последнего сигнала. У каждой станции был свой план; у каждого инженера - свои точные инструкции; графики составлены намного вперёд.
    Теперь фон Мольтке было приказано не только остановить движение на запад, но и полностью развернуть его: германским армиям следовало двигаться на восток, против России. Протесты Мольтке не возымели действия. Он сказал своему императору: "Если я не могу совершать марш против Франции, я не могу принять и ответственность за войну", на что Вильгельм сделал ответный выстрел: "Ваш дядя даст мне другой ответ!"

  Мольтке был явно растерян; в офисе своего адъютанта он испытал настоящий коллапс. Тем не менее, он передал приказ Кайзера авангарду германских сил - 17-й дивизии, которая должна была выдвинуться в нейтральное Великое Герцогство Люксембург и перейти границу Франции. Ещё до того, как приказ Мольтке был принят к исполнению, несколько частей 17-го авангарда перешли границу.
    В семь часов вечера шестьдесят германских военнослужащих захватили железнодорожную станцию в маленьком городке Труавьерж и отключили телефонную и телеграфную связь. Через полчаса яростные германские курьеры настигли этот маленький авангард и вернули его обратно за границу,

 

83

заявив потревоженным люксембуржцам, что это было досадное недоразумение. Могла ли устоять эта хрупкая правда? В тот вечер Вильгельм телеграфировал свой ответ британцам. Он сообщил правительству Асквита и королю Георгу, что ввиду того, что он не может остановить германскую мобилизацию ни на одном из фронтов, то воздержится от нападения на Францию, если эта страна сохранит нейтралите, гарантированный британцами.
    Несколько часов спустя от короля Георга пришло уничижительное послание: предыдущее обещание Британии было не более, чем результатом "непонимания".

    Его текст гласил: "В ответ на Вашу телеграмму, полученную мной только что, я считаю, что имело место некоторое непонимание в отношении предложения, имевшего место в ходе дружественного разговора между принцем Лихновским и сэром Эдвардом Греем, когда они обсуждали, как можно избежать столкновения между германской и французской армиями, когда ещё оставался некоторый шанс на соглашение между Австрией и Россией. Сэр Эдвард Грей организует с принцем Лихновским встречу завтра утром для того, чтобы выяснить, есть ли такое недопонимание с его стороны".

    Ещё один ошеломляющий удар! Во второй раз в течение нескольких часов военные приготовления Германии были перевёрнуты. В семь часов вектор был изменён с восточного на западный. Теперь же, в двенадцать, тяжеловесным армиям предстоял разворот обратно на запад.
  Кайзеру, который удалился ко сну, пришлось встать с постели. Сидя в кальсонах на краю койки, он заметил смущение Мольтке и набросил на плечи шинель. Он сказал своему начальнику штаба: "Теперь Вы можете следовать своему плану. Выдвигайтесь на Люксембург". Германская армия стояла теперь в полудне марша от Франции.

   Тем временем, на другой стороне Ла-Манша, Черчилль взял на себя ответственность по мобилизации всего Королевского флота. Несмотря на отсутствие подтверждения Кабинетом, Грей поддержал Первого Лорда адмиралтейства.
    Он поведал Черчиллю о своих словах французам: что Британия не позволит германскому флоту зайти в Ла-Манш. Всё это происходило тогда, когда Вильгельм радовался полученному мирному предложению Георга V-го.

    Преодолевая сопротивление значительной части британского общества против вступления в войну на континенте, британская партия войны и французская дипломатия разбила несколько могущественных врагов. Крупный капитал, включая еврейских инвестиционных банкиров, возглавляемых Ротшильдом, в силу своих интересов не жаждал британского участия. Либеральные голоса, особенно слышимые в прессе, были в сильной оппозиции любому альянсу с царской Россией.
    И всё же изощрённая дипломатия Пуанкаре, представленная в Англии послом Жюлем Камбоном, легко заглушила немецкие голоса, как это сделал в Ст. Петербурге Палеолог, низведший немца Пурталеса до уровня беспомощного наблюдателя. Камбон проявил мастерство в педалировании боязнью Грея "пангерманизма" и отважился войти с Греем в противостояние, когда Грей попытался относиться к нему снисходительно.

    Терпеливый махинатор, он сумел обольстить Грея на роковое обещание, что Британия не позволит германским кораблям входить в Ла-Манш. И наоборот, германский Лихновский - карикатура на старомодного денди, был скучен и неэффективен, более подходя для чаепитий со стайкой стареющих герцогинь, которые он практиковал со своей женой, чем для мощного представления британцам политики своей страны.
    Как и его коллеги в России, он

 

84

расплачется с началом войны, когда его жена будет рыдать в объятиях миссис Асквит.

    На решающей встрече Кабинета 2 августа либеральный лорд Морли, лорд-председатель, оппонент войны, в самой её начале бросит карты на стол. "Уинстон, Вы знаете, что мы собираемся побить Вас" - любезно заметил он. Черчилль лишь улыбнулся. Он знал про обещание Грея Камбону и знал, в какую сторону дул ветер.
    Затем он спросил: "Что должен был Грей ответить послу Франции Камбону, когда он спросил о том, что Англия будет делать, когда германский флот атакует французские корабли и порты в Ла-Манше?" Министры начали высказываться один за другим. Морли со своими сторонниками говорили не слишком убедительно, в то время, как Асквит, Грей и Холдейн - лорд-канцлер, излагали свои аргументы очень живо.

    Один за другим либеральные оппоненты войны пошли на попятную, некоторые предлагали свою отставку, а такие оппортунисты, как хитрый Дэвид Ллойд Джордж подсчитывали  прибыли от разворота их позиции. Утром 3-го Морли подал в отставку, вместе с тремя другими министрами. Ллойд Джордж, по словам Черчилля, "испив из этого источника воинственного энтузиазма", остался.
    Кабинет выбрал войну, правда, без особого подъёма. Оставалось убедить Палату Общин.

     Речь Грея перед Палатой Общин была шедевром притворства. Разыгрывая незнание ей деталей договора, объединявшего Францию с Россией, он сосредоточился на гипотетической угрозе Британии от германских кораблей, которые устремятся в Ла-Манш. Он произнёс перед Палатой:

 

Моё личное мнение таково: Французский флот - в Средиземноморье. Побережье северной Франции абсолютно беззащитно. Мы не можем стоять в стороне со сложенными руками, если иностранный флот подойдёт, чтобы бомбардировать эти незащищённые берега.


    Затем он сообщил парламенту о своём  fait accompli днём раньше: его обещании Камбону. Согласно Малкольму Томсону: "Никто не промолвил ни слова. Если и кто из этой большой аудитории, внимавшей сэру Эдварду, не разделял этот моральный шантаж, то сохранил молчание".
    Лишь Рамсей Макдональд, глава Рабочей партии, будущий премьер-министр, выразил сомнение. "Мы предложим ему свои жизни, если страна будет в опасности. Но он не убедил меня в этом". Заседание было отложено, и Великобритания осталась на грани. И в течение нескольких часов для колеблющихся министров и парламентариев появится новый соблазн.

 

 

17 глава

"Величайшая глупость"

 

    Продвижение германских войск по территории Бельгии предоставит либеральным ренегатам типа Ллойда Джорджа возможность для ханжеского негодования, столь типичного для британского истэблишмента. Британские лидеры прекрасно знали, что единственно возможная германская стратегия против Франции осуществлялась лишь при условии нарушении бельгийского нейтралитета. Великобритания никогда не чуралась применения силы и нарушения договоров в пользу достижения целей её элиты от Ирландии до Гонконга. Франция нарушала или  составляла планы нарушения независимости Бельгии за всю историю раз двадцать.

    Человек, наиболее в этом компетентный - король Бельгии Альберт I-й, после войны обрушится на Пуанкаре с такими словами: "Я теперь ещё сильнее люблю м. Пуанкаре, который теперь говорит, что все чудовищные амбиции и зло исходили с одной стороны, хотя несколько дней назад он говорил, что именно из-за его "вето" французский Генеральный Штаб не оккупировал Бельгию в 1914-м, и что он глубоко сожалеет об этом!"
    Германия чувствовала себя зажатой между двумя гигантами, собирающимися её сокрушить. У "Манчестер Гардиан" хватило смелости, чтобы 3 августа 1914-го написать: "Мы не должны делать строгих суждений о том, что делает человек или нация, когда встаёт вопрос об их жизни или смерти".

    И хотя Кайзер Вильгельм II-й был неразборчив в выборе выражений, он сделал всё, что было в его силах, чтобы избежать войны, в то время, как Черчилль и его приспешники неустанно боролись за разжигание кровавого конфликта, оставившего Европу поверженной. По их распоряжению 3 августа в семь часов вечера британский посол, сэр Эдуард Гошен, предстал в берлинском офисе Бетман-Гольвега и потребовал, чтобы Германия  уважала  нейтралитет Бельгии, удалившись из страны под страхом угрозы войны с Великобританией.
    В Лондоне на следующее утро Лихновский получил одновременно свой паспорт и декларацию объявления войны со стороны Соединённого Королевства.  В документе утверждалось, что Германская Империя объявила войну Великобритании - полнейшее искажение правды, которое было обусловлено спешной подменой секретарём МИД верного документа искажённым.

    4-го "Манчестер Гардиан" разместило на целой странице воззвание к Лиге

 

86

Нейтралитета с заголовком: "Англичанин, исполни свой долг и вырви свою страну из мерзкой и глупой войны". М-р Асквит заметил, что "Уинстон Черчилль выглядел очень счастливым".
    Генерал сэр Генри Вильсон пророчествовал: "Через четыре недели мы будем в Эльзенборне". "Через три недели" - возразил французский генерал Бертелот. Более вдумчивые умы делали другие предсказания. Джозайя Уэджвуд пророчествовал: "Вы получите нечто гораздо более серьёзное, чем европейская война. Вы получите революцию".

    Подозрительный политик по имени Керенский возопил перед российской Думой: "После того, как вы защитите свою страну, вам придётся освобождать её". На далёком же сибирском севере, на отмелях Енисея, ссыльный ставил в снегу капканы на лис и делал ловушки для полевых мышей. Неизвестный на Западе, он отразил суждения думских леваков: "Война царя будет удачей для пролетариата". В среде революционеров он был известен, как Иосиф Сталин.

    Люди, которые возглавят "Октябрьскую революцию", покинули Россию и жили за границей, наблюдая и выжидая. Лев Давидович Бронштейн по кличке Троцкий жил в Вене. Предупреждённый австрийским социалистом Виктором Адлером о том, что на следующий день он будет интернирован, 3 августа он сбежал в Швейцарию.
    Вскоре он присоединится к Владимиру Ильичу Ульянову по кличке "Ленин", в то время отсиживавшемуся в австрийской части Польши. Ленин проведёт большинство военного времени, живя напротив колбасной фабрики в Цюрихе. Оттуда в марте 1917-го он отправится делать историю и  мировую революцию.

    Подавляющее большинство европейцев мало думало о перспективе политических и социальных катаклизмов, запущенных войной. Массы маршировали на бойню с патриотизмом в головах и со свирепостью в сердцах. Спустя годы после этой бойни большинство из них не поумнеет. Как в 1921-м известный французский сенатор д"Этурнель воскликнет перед Международным Судом в Гааге: "Наше общественное мнение столь пропитано официальной ложью, что что люди не способны сразу проснуться, повернуться к свету и увидеть сразу всю правду. Они в неё не поверят!"
     Уже в октябре 1916-го Вудро Вильсон напишет: "Странность современной войны заключается в факте того, что её источники и цели никогда не были предъявлены. Истории потребуется много времени, чтобы объяснить этот конфликт". (Bullitt, President Wilson, p. 280). Но и Вильсон поведёт своих подобных леммингам крестьян на бойню.
    Естественно, что победителям не слишком хотелось созерцать всю сеть подземных манёвров с её бесстыдной ложью, которую они говорили, чтобы вести свои народы на военную утилизацию. не хотели они и анализировать жестокие условия мира, которые они наложили на побеждённых, чтобы не потерять миллиарды репараций, которые планировали получить.

    "Если немцы докажут свою невиновность" - спрашивал Пуанкаре, - "то зачем они будут возмещать убытки от войны?" И всё же вскоре после войны среди честных учёных, как из победивших, так и побеждённых наций, будет расти единодушие в объявлении ложью заявлений об исключительной вине Германии, которые были вживлены в Версальский Договор, как и заявлений о невиновности французов, британцев и русских. Французский историк Фабре Люце произнесёт приговор для своей страны: "Франция изолировала себя во лжи".

    4 августа 1914-го действующие лица выстроились на европейской сцене,

 

87

праведные вперемешку с неправедными, бесхитростные с притворщиками. Первым стоял царь, повесив голову, со стеклянным взором, опоясанный лентами - от него больше ничего не зависело;  он был лишь фронтменом панславистских поджигателей войны: Великих Князей, сазоновцев и целой кучи записных мерзавцев, таких, как Извольский и Гартвиг. Позади русского монарха стояла весьма раздражительная царица в её мантилье, прелестные дочери, подверженные истерии и дитя-гемофилик, все из которых, волей злого рока, расплачиваясь за русско-сербскую западню 28 июня 1914-го, будут зверски убиты группой большевистских палачей.

    Напротив, в своём шлеме с орлиными перьями, стоял Вильгельм II-й, который был самым упорным, чем кто-либо в усилиях по предотвращению войны. Он оказался выброшенным на свалку истории в качестве козла отпущения, как прокажённый, побитый камнями и обвешанный грехами настоящих зачинщиков.

    На задний план, элегантно окутанный туманом, последним прибыл британский Георг V-й, который стоял, с трудом справляясь с нервами, возле Черчилля, вовлекшего его во всё это и предвкушавшего битву, словно готовясь насладиться изысканной трапезой. Массивный Пашич, как всегда, начеку, прятал сараевский револьвер под своей грязной бородой.

    Одинокий француз, самый блестящий из французов, будущий маршал Лиотэ, отпрянул, в ужасе от созерцания должного начаться ужасающего спектакля.
    "Они совершенно безумны" - воскликнул он, получив приказ из Парижа о готовности к полномасштабным действиям. "Война между европейцами - это гражданская война. Это самая колоссальная глупость, которую когда-либо совершал цивилизованный мир".

    Абсолютно несправедливый Версальский Договор, наложенный на Германию, в итоге привёл 30 января 1933-го на пост канцлера этой нации пехотинца - добровольца 1914-го. Он поднял его к власти и обусловил все последствия. Последствиями была Вторая Мировая война, проклятый и неотвратимый плод Первой Мировой войны.

    Но до всего этого были два револьверных выстрела в Сараево. Они навсегда уничтожили целый мир.

 

 

Часть II

Лживая "Справедливая Война"

 

 

18 Глава

Дорога на Францию

 

 

    Четвёртого августа 1914-го, несколько германских улан, с чёрно-белыми вымпелами, трепещущими на концах их копий, пересекли границу Бельгии. Их вторжение не было незамеченным. Находившийся в кустах бельгийский наблюдатель спешно нацарапал несколько слов на тетрадном листке и прикрепил это сообщение к ноге почтового голубя. Птица взмыла, сначала сделала круг над кустарником, а затем устремилась в Льеж. Враждующие лагери были уверены в том, что спланировали всё в совершенстве.
    Однако, абсолютно ничего из того, что было прописано в педантичных планах Генеральных Штабов, не случилось. Ни французы, ни Русские, не возьмут Берлин. Германцам будет отказано в Париже. И, хотя каждая сторона бросилась на своего врага, уверенная в победе за два месяца, спустя два месяца разгромленные русские будут выбиты из Восточной Пруссии, а немцы с французами будут рыть окопы, в которых они будут погребёнными в течение четырёх лет, посреди моря грязи и десятков тысяч разлагающихся трупов.

    Время от времени одна из сторон будет вести наступление, тратя сотни тысяч жизней с каждой стороны, но наступательный импульс будет иссякать через несколько километров. К 1 ноября русские, которые прихватили форму для триумфального парада в Берлине, потеряют половину своего личного состава.
    Артиллерия останется без боеприпасов, а большинство её пехоты - с дубинами вместо винтовок. Три года спустя аскетичное, аристократическое лицо их правителя - царя, будет заменено нерусским лицом Владимира Ленина. Вместе с царём уйдёт старый порядок христианской России, утонув под гигантской волной красных флагов.

    Перед Сараево российский министр обороны самодовольно пророчествовал: "Маленькая, красивая война спасёт нас от революции". В её конце именно Ленин и его большевистские приспешники избавят Великих Князей от их поместий, финансистов - от их прибылей, а русский народ - от его свобод.
    В Центральной Европе почти удалась идентичная революция. Франция едва избежит её во время волнений 1917-го. Германия, стоя на коленях после поражения, выдержит красный удар в ходе зимы 1918-1919-го. В эти тёмные дни сердце Европы окажется на грани советизации

 

90

и даже победившие оппортунисты Версаля еле унесут от неё ноги.

    Едва ли средний европеец мог такое представить в тот знойное четвёртое августа 1914-го, когда возвращающийся домой голубь взмыл над кустарником, серо-золотым в лучах восхода, когда знамя захватчиков развернулось над жёлтым полем пшеницы в этот, последний момент мира. Германия, маршируя на запад, развёртывала мощную, хорошо отлаженную военную машину. Германская стратегия была спланирована во всех деталях, с педантичной точностью.

    Германская армия пропашет длинную, прямую борозду через Бельгию, а затем качнётся к югу между Эско и Мёзом, устремившись на Марну и Париж. Наступление будет выверено заблаговременно, точно так же, как этапы велогонки "Тур де Франс". В течение тридцати дней германцы должны были войти в Париж, а Кайзер - спать во дворце Версаля, в то время, как миллион или два пленных - медленно проделывать свой путь к приёмным лагерям за Рейном.
    Германские армии были не сильнее противостоящих им французской и британской. Миф о германском военном превосходстве на Западном фронте будет похоронен генералом Мордаком, бывшем старшим секретарём Жоржа Клемансо, в его книге "Légendes de la Grand Guerre".

    Силы в августе 1944-го сопоставлялись так: 78 французских пехотных дивизий противостояли 76 германским, 4 582 французских артиллерийских орудий   - 4 529 немецким, 2 260 французских пулемётов против 1 900 германских. Ни в живой силе, ни в материальном обеспечении, ни одна сторона не обладала решающим преимуществом.

    Движение французских армий на восток было столь же блестящим, как солнечные лучи этих недель уборочной страды. В то время я был маленьким мальчиком восьми лет, и мог видеть бретонцев, парижан, или мужчин из Прованса, марширующих по дорогам Франции. Дорога проходила по пригородам моего родного маленького бельгийского городка Бульон, вдоль реки Семуа и лесистых аллей, отражающих ритмичный звук, производимый октетом барабанщиков, марширующих в ряд.

   Одна за другой части останавливались на отмелях Семуа и разбивали лагеря под развесистыми деревьями. Этот фестиваль продолжался в течение двух недель: повара готовили без нормы французское жаркое, а на пианино, доставленных горожанами из своих домов, звучали песни Ботреля, великого французского барда тех дней. Солдаты и горожане беззаботно гуляли вдоль реки под грабовыми деревьями или плясали фарандоль.

 Неожиданно офицер спросил о таинственных лесах, раскинувшихся к востоку от нашей меленькой аллеи. Несмотря на то, что лидеры Франции годами с царским правительством России планировали войну против Германии, у их армий не было карт дорог. Нам, детям, было дано задание вырвать карты из книг с графиком железной дороги, к чему мы отнеслись очень честно.
    Но что было от них толку?  Через нашу область поезда не ходили, и на картах были указаны лишь железнодорожные пути, а не дороги; наша область была представлена лишь совершенно пустым пространством. В те дни мы путешествовали мало.

    Холм, которым на западе заканчивалась аллея, назывался Le Terme (Конец). Там кончался Наш мир. За ним была неизвестность, чистое место на карте. Но оказалось, что десятки

 

91

тысяч французских солдат, оккупировавших наш округ с начала августа, будут маршировать через него навстречу германцам. Но никто не думал о завтрашнем дне; они пели и купались в реке - для французских войск это был прекрасный досуг.
    Было лишь две или три небольшие тревоги. Несколько раз видели немногих улан, движущихся через рощу из тысяч дубовых деревьев в направлении нашего маленького городка. Они быстро исчезали. У них должны были быть карты, на которых обозначено больше, чем просто пустые пространства, так как они использовали лесные тропы, едва ли знакомые даже нашим дровосекам.

    Германцы рыскали вокруг, острия их шлемов высовывались из-за ветвей, что вызывало беспокойство. Почему они так далеко от своей страны? Между Германией и нами находились обширные пространства бельгийских Арденн и всё Великое Герцогство Люксембург. Почему наши французы встретили их? Что это была за война?
    15 августа 1914-го мы были свидетелями большого спектакля. Немецкий аэроплан прилетел бомбить французские войска, расположившиеся в нашем городке. Мы все беспорядочно бросились к большому тоннелю, пробитому в каменной скале под огромным средневековым замком, где тысячу лет назад жил Готфрид Бульонский, предводитель Первого Крестового похода.

     Выпучив глаза, мы наблюдали с лестницы за бомбардировкой с воздуха. С неба падали фантастические камни и рикошетили от больших отдающих синевой камней мостовой. Благословенны те времена, когда человек мог запустить в своего лютого врага большим добрым камнем. Завязывался сюжет. Появился французский аэроплан, один из 140, которыми в то время обладала Франция.
     Впервые в своей жизни я стал свидетелем воздушного боя. Германец начал палить из короткой кавалерийской винтовки, как и француз. Они разворачивались и налетали друг на друга снова и снова,  стреляя и быстро разворачиваясь. Наконец ружейный огонь прекратился, боеприпасы закончились, и ни одна сторона не нанесла другой никакого ущерба. Двое героев исчезли за горизонтом.

    Мы выбежали из туннеля гордые тем, что стали свидетелями столь примечательного события. Через двенадцать дней с начала войны ничего не изменилось. С 4 августа в Бульон не поступало никаких бельгийских газет. Однако, у нескольких французских офицеров были газеты с родины, и они посвящали нас в происходящие события.
    Германцы, как 14 августа объясняла "Intransigeant", сдавались любому, кто протягивал им кусок хлеба с маслом. Их патроны и снаряды были бесполезны и ни кому не причиняли вереда. Согласно "Le Matin", русские казаки были всего в пяти днях марша до Берлина.

    Германцев громили повсеместно. Крон-принц совершил самоубийство. В одном Льеже в плен попало сорок тысяч пруссаков. Будет ли война заключаться лишь в поедании куч жареной французской картошки? В нашей маленькой долине так думали все.

    Эти первые четыре беззаботных недели не слишком соответствовали духу, который будоражил французскую нацию в течение четырёх предвоенных лет и вызывавшей воинственную дрожь легенде об Эльзас-Лоране. С 1870-го их политические лидеры превозносили идею наступательной войны - "божественный момент" М. Пуанкаре.
    Затем наступили две недели мирного отдыха. Французские офицеры не отправляли разведывательные патрули в сторону Берлина, и ни разу в течение пятнадцати дней они не проводили никаких учений для поддержания боевого духа своих войск. С тех пор я принял участие в большинстве битв в

 

92

советской России между 1941-м и 1945-м и командовал ответственными подразделениями. И всё же я хватаюсь за голову, когда думаю о той войне моего детства - 1914-го, в которой будущие бойцы смотрели на войну, как на игру форели, перепрыгивающей старый мостик. Столь сильно желать войны, быть в пределах её досягаемости с начала августа 1914-го , а затем сидеть две недели в долине, затерявшейся в глубинах огромного леса в течение двух недель!
    Чего они ждали? 20 августа, наконец, прозвучал великий призыв к битве. Неожиданно горны призвали войска к формированию и к отправке. Четвёртая германская Ария под командованием графа Вуртемберга пересекла все Арденны, приблизившись к нашей тенистой долине на расстояние в двадцать километров.

    Нагруженные неимоверной поклажей, наши прекрасные отдыхающие друзья - пятнадцать-двадцать тысяч, весело промаршировали для участия в битве в наших горах - впереди офицеры, вооружённые бесполезными железнодорожными картами. В течение нескольких часов наш маленький городок Бульон оказался странно опустевшим и тихим.
    Все смотрели на запад, за горизонт. Там должны были быть пруссаки. В тот день отдалённые небеса загрохотали тяжёлыми звуками артиллерии, напоминавшими раскаты грома. Ещё до следующего рассвета мы увидели первые повозки, спускающиеся с Арденн. В фургонах, управляемых французскими солдатами, на нестроганных досках тесно лежали раненые.

    Некоторые из них, ввиду нехватки бинтов, накладывали на раны землю, чтобы остановить кровотечение. Таковы были медицинские части армии, готовившейся к войне в течение сорока лет. Не было даже полевых тентов, чтобы укрыть раненых. Истекающие кровью раненые были выгружены в старой муниципальной богадельне, где не было ничего, кроме порванной нашими матерями ткани.
    К ночи в здание втиснули несколько тысяч мужчин. Раненые, смягчая краски, рассказали, как враг разбил их вдребезги. Предыдущим утром они, полностью измотанные, прибыли в деревню под названием Мёзе. Германцы ждали их, лёжа спрятавшись за краем дубрав, глядя на них через прицелы пулемётов.

    Легко раненые французские солдаты в своих красных брюках бродили по соседним полям, маленьким полям бедных крестьян, огороженным плотной колючей проволокой и рассказывали, как враг разбил их вдребезги. Предыдущим утром они прибыли в деревню совершенно измотанными, чтобы оказаться похороненными  в братской могиле.

    Так происходило по всем Арденнам, лежащим вдоль границы Франции. Известный писатель,  Henry Psichari, пал в одном из наших лесов, около Россиньоля, с палашом в руке, с  чётками, привязанных к его эфесу. Тела многих раненых, которые, прежде, чем умереть, ползли под густой листвой, будут найдены под развесистыми лесными дубами годы спустя.
    Французское отступление было столь же неорганизованным, как и битва, в которой они участвовали. Поздно ночью 23 августа 1914-го в нашу дверь громко постучали. Я подбежал к своей матери, открывшей окно вверху, на лестнице.

    На голой земле, до конца улицы, лежали солдаты, словно они были мёртвые. Прозвучал голос - я всё ещё помню его - почти умоляюще, голос молодого офицера. "Дорога на Францию, мадам!" Ни он, ни его солдаты, не знали обратной дороги на Францию. Ни карт. Ни разведки. Ни информации. Капитуляция. Страх. Это была Франция августа 1914-го. Прелестный, беззаботный, ужасно шовинистический народ, который

 

93

из-за поразительного отсутствия подготовки оказался в состоянии ужасного изнеможения. За один месяц, в разгар летней страды, потери французов составят семь сотен тысяч, убитыми или ранеными.

    Затем в последнюю минуту явилось чудо: провал на Марне. Битва была неожиданной, несмотря на тщательное планирование Генерального Штаба в Берлине. Она спасёт Париж, из которого Пуанкаре, его правительство и пять тысяч парижан уже в панике сбежали. Отступление шло по всем фронтам.
    На фронте Лорана, организованном Жофреем 8 августа 1914-го согласно плану XVII, французские войска считали себя хозяевами Мюлуза, но Седьмая Германская армия, укрывшись в лесу Хардта, подстерегла их. У почти окружённых французов не было иного выбора, кроме отступления со всей скоростью, на какую они были способны.

    В Сааре и к северу от Вердена французы потерпели аналогичное поражение. Жофрей, Начальник Генерального Штаба Франции, совершил серьёзную ошибку. Он недооценил силы германцев на западном фронте на треть. И, так как у французов был детальный план вражеского Главнокомандования - план Шлиффена, Жофрею нет прощения.
    Он не укрепил франко-бельгийскую границу с севера-востока, между Мёзом и Северным морем - где чёрным по белому были отмечены намерения германской армии прорываться в случае войны. И, совсем наоборот, силы французских армий были сосредоточены в направлении восточного фронта, где прусский план прорыва не планировал.

    Навязчивая идея с Эльзас-Лораном не только одурманила мозг Пуанкаре и поджигателей войны из его окружения, она сбила с толку и Верховное Командование. Неподготовленная, плохо управляемая, а также бездействовавшая в течение пятнадцати дней, в течение которых неприятель подобрался к ним со всех сторон, французская армия не только получила в Арденнах ужасный удар, но и была разбита в пух и прах на втором театре - между Мёзом и Северным морем, в Великой битве при Монс-Шарлеруа.

    Генерал Ланрезак, уроженец Гваделупы, командовавший в Монсе Шестой Армией, проявил себя плохим тактиком, несмотря на то, что был профессором тактики в Военной Академии. Он совершенно не понял тактику генерала фон Клюка, (Командующего германской Первой Армией, который должен был стать для него за прошедшие восемь лет открытой книгой, как и для Жофрея.
    Германцы ринулись прямо на Брюссель, 14 августа захватив столицу Бельгии. План Шлиффена состоял в последующем большом броске на юг в направлении Парижа. Очевидно, что германцы должны были пройти к северу от Монса. Вторая германская армия генерала фон Бюлова атаковала на следующий день в Намюре и Шарлеруа.

   Ланрезак заранее знал маршрут врага и должен был ясно понимать то, что рискует оказаться зажатым между фон Клюком и Бюловым, если не продлит свои формирования влево. И всё же 15 августа он прошёл маршем от Филиппвилля и Мариенбурга в сторону реки Самбра и занял там позицию, словно существовала лишь Вторая германская армия.
    Когда 21августа началась битва, фон Клюк получил возможность атаковать на своём левом фланге, в области, практически незащищённой Ланрезаком, где его поддерживали не более четырёх британских дивизий. На следующий день армия фон Клюка прорвалась и оккупировала Монс. Немного позднее Ланрезак будет обойдён в

 

94

крайней точке его правого крыла, на этот раз Второй армией фон Хаузена, которая перескочила через Мёз. Несколько часов спустя Ланрезак обнаружил себя фактически окружённым под Мезьером. Он отдал отчаянный приказ об отступлении.
    "За предыдущие дни у меня появилось опасение относительно наступательной способности наших войск, которое вчера подтвердилось" - писал генерал Жофрей Пуанкаре. Он не скрывал причин. "У нас не было выбора, кроме того, чтобы принять случившееся; наши армейские корпуса, несмотря на их численное превосходство, не проявили в поле обнадёживающих наступательных качеств".

    Генерал Жофрей отстоял своё имя недорогой ценой -  за счёт своих солдат. У Ланзерака не было численного преимущества при Шарлеруа. Жофрей неверно оценил долговременное и предсказуемое продвижение трёх германских армий (фон Клюка, фон Бюлова и фон Хаузена) как лишь одной армии. Мольтке выставил тридцать германских дивизий против четырнадцати французских, четырёх британских и одной бельгийской дивизий ( при Намуре).
    Как мы уже рассмотрели, германцы и французы располагали на западном фронте примерно одинаковыми силами. Надо было лишь оптимально ими распорядиться. И в этом французское командование совершило фундаментальную ошибку. Однако, это было не единственной причиной.

    В битве за бельгийские Арденны у французов было численное превосходство (160 французских батальонов против 122 германских) и, тем не менее, они были, как и в других местах, рассеяны и практически уничтожены. "Неспособность командования к управлению своими подразделениями. Недостаточная выучка войск, отсутствие координации между параллельно двигавшимися частями. В числе многих других факторов это пагубно сказалось на будущем французской армии". Таков был вердикт историка Марка Ферро (La Grande Guerre, p. 96).

    Это случилось 24 августа 1914-го, когда более ста тысяч трупов в красных штанах лежало в лесах и среди урожайных полей Арденн и области между Самброй и Мёзом. Выжившие пустились наутёк. "Дорога на Францию, мадам".
    Пока миллионы французских солдат драпали в сторону Франции, четыре германских армии нырнули на юг: перовая - через Валансьен, вторая - через Мобёж, третья - через Ретель и четвёртая - через Седан. На правом фланге их поддерживала Пятая Армия, которая под командованием крон-принца мчалась вперёд через Люксембург и Лонгви.

    Менее, чем через неделю были пересечены Уаза  и Эна, и Первая, Вторая и Третья германские армии стояли на Марне. Фон Клюк был лишь в четырёх часах от почти опустевшего Парижа, который он игнорировал, ударив на юго-запад, чтобы соединиться с Пятой и Седьмой армиями Крон-принца Руперта Баварского и нерерала фон Хеерингена, которые спускались из Саара и Эльзаса в направлении Сены.
    " Через пять недель дело будет закончено" - заявил фон Мольтке в конце августа. И всё же спустя шесть недель кончено было с ним - смещённым со своего поста и морально  уничтоженным. Германские армии после стремительного отступления будут рыть сотни километров траншей от Ньюпора до Вердена - бесконечные трупные ямы, в которых они будут гнить в течение четырёх лет.

    Почему внезапно, когда казалось, что от галльского петуха не осталось ничего, кроме пучка перьев, германский орёл, ликующий в своих победах, поднявшись к своему зениту,

 

95

внезапно пал наземь?

* * *


    Битва на Марне, как бы странно это ни казалось, была выиграна не на Марне, а в двух тысячах километрах к востоку, в маленьком немецком городке в Восточной Пруссии под названием Танненберг. Здесь русские потерпели тяжёлую неудачу. Но в то же время германцы, разгромившие царя, разгромили и себя.
    Без Танненберга не было бы поражения на Марне. Сначала даты: Германская победа в Шарлеруа - 22-23 августа 1914-го; германская победа в Танненберге - 26-29 августа 1914-го. В трехдневный промежуток генерал фон Мольтке совершит роковую ошибку, сделавшую по прошествии десяти дней возможной французскую победу на Марне.

   Вся германская стратегия основывалась, как мы рассмотрели, на устранении угрозы на западе перед встречей с русскими на востоке. Война на два фронта представлялась Германии немыслимой. Армия Франции была равна по численности германской, а царь мобилизовал пять миллионов солдат - число, которое могло быть увеличено до десяти миллионов.
    Политическая и дипломатическая стратегия Третьей Республики Франции на протяжении века состояла именно в вовлечении Германии в две одновременные большие войны, которая практически наверняка проигрывала их обе. Германия, вынужденная отправить половину своих войск к восточной границе, должна была быть разгромлена на западе французами, бывшими на протяжении веков блестящими солдатами.

    Она наверняка была обречена на поражение, встретившись с двукратно превосходящими французскими силами. Если Германия и смогла бы вести войну на два фронта, быстрое решение ни на одном из них было бы невозможным. Долгая война требовала сырья, которым Германия не располагала, в то время, как Франция и Россия имели или могли его импортировать.
    Германское Верховное Командование, всё более опасаясь растущей военной мощи русских, а также роста её сети стратегических железных дорог в направлении Пруссии из-за французских займов, пришло к убеждению в том, что Германия может вести одновременно лишь одну войну.

* * *

    Сначала с русскими? Или с французами? Русские не могли быть первыми, так как германцам вряд ли удалось бы наводнить огромные российские пространства - десять тысяч километров между Балтикой и Тихим океаном, пока французы разворачивают свои силы против полубеззащитного Рейна. Французская мобилизация, обеспечиваемая чрезвычайно плотной сетью железных дорог, могла быть осуществлена, согласно Генеральному Штабу, за семнадцать дней.
    Сразу после этого, выступив против сильно урезанной германской армии, французы, без особого труда смогли бы оказаться в имперском дворце в Берлине, как говорил Пуанкаре, ко "Дню всех святых". Для фон Мольтке позволить такое развитие событий было самоубийством.

    Следовало ли сначала проигнорировать восточный фронт? Должна ли Германия действовать только на западе и не противостоять наступлению русских до середины сентября 1914-го? Оставить ли немецкую землю незащищённой от русского вторжения За исключением скромного заслона из нескольких дивизий в течение шести или семи критических недель? За несколько недель необходимо прорваться

 

96

и разрушить французский фронт. Это значило пойти на сильнейший риск. Единственными факторами, которые могли отвести от Германии опасность были необъятность российской территории, её всё ещё неадекватная сеть железных дорог и плачевные шоссейные дороги. Перевозка нескольких миллионов людей на тысячи километров, вместе с их огромным военным имуществом, особенно артиллерией, займёт у русских месяц или более.

    Можно было надеяться, что к тому времени, когда русский противник будет готов полностью, немецкая армия разобьёт Францию и может быть экстренно переведена  в Восточную Пруссию, или по меньшей мере на реку Одер. Именно этот сценарий был в голове у генерала Шлиффена, Начальника Штаба Германского Верховного Командования, когда он готовил свой знаменитый план, который, неизвестный ни для кого в Берлине, попал в руки французской армии в 1906-м благодаря предателю, купившемуся за шесть тысяч франков.
    Поэтому лидеры Франции знали его стратегические цели досконально. К счастью для германцев, этот план не особенно озаботил французское командование. Возможно, они просто ему не поверили. План был отправлен французами в папку со старыми пыльными записями.

    История полна подобными упущенными возможностями. Так опять случится и во Вторую Мировую войну: французы, бельгийцы и голландцы, проинформированные о немецком наступлении 10 мая 1940-го генералом-антигитлеристом и голландским посольством в Берлине, нисколько этим не озаботятся; Сталин, получая сообщения о неизбежном нападении Германии 22 июня 1941-го, причём заблаговременно Черчиллем, а незадолго до этого двумя дезертирами, не внял этим предупреждениям.

    Гитлер, в свою очередь, не отреагирует на важное, детальное сообщение, представленное турецким агентом - "Цицеро" относительно будущей высадки Союзников в 1944-м во Франции - информации, которую Черчилль отправил Сталину через британское посольство в Анкаре. (В фолианте "Война Гитлера" - самом детальном изложении соответствующих  его названию событий, Цицеро отведена не одна страница, но нет ни одного намёка на недооценку его сообщений Гитлером - прим. перев.). Человеческий разум часто спотыкается в темноте, обусловленной его слепотой.
    Летаргия французов почти полностью избавила фон Мольтке в августе 1914-го от смертельного риска. Однако, была ещё одна проблема: необходимость, казавшаяся ему неизбежной - пересечь Бельгию, чтобы добраться до Парижа. Историческая реальность была такова, что несчастных бельгийцев никто особенно не уважал.

    Лидеры французской революции и Наполеон не придавали ей большей важности, чем кто-либо из их ассигнатов. И генерал Жофрей утверждал, что война против Германии немыслима, если французские армии не прорвутся через бельгийский коридор. В 1940-м то же самое скажет Гамелен.
    В некотором смысле Бельгия являлась коридором. В течение двух тысяч лет бельгийский коридор был востребован римлянами цезаря, кельтами и германцами, норманнами, испанцами, австрийцами, французами, голландцами, британцами Веллингтона, пруссаками Блюхера и казаками Александра I-го. Бельгия является для воинов  трапом. В августе 1914-го бельгийский трап вновь пригодился.

    И каждый раз захватчики Бельгии находили благовидный предлог. В начале августа 1914-го канцлер Бетман-Гольвег был весьма озабочен мольбой Бельгии о том, чтобы в Рейхстаге в первый день вторжения было объявлено о возмещении Германией любого причинённого ей ущерба. Это ни в малейшей степени не удержало британцев и французов, которые делали это множество раз, от вырывания волос в порывах ханжеского негодования.

 

97

    У германцев был суровый выбор: либо проигнорировать права бельгийцев, либо отменить их наступление на Францию и проиграть войну. На весах, взвешивающих судьбы столь могучих наций, бельгийцы тянули не слишком много. Вторжением в Бельгию их кавалерии (авангарда улан) германцы дали Союзникам повод для сильнейшей пропагандистской шумихи. В то же время они позволили британским империалистам принять  добродетельную и небывалую для них роль защитников угнетённых.
    Способом, которым Германия могла избавить себя от политических последствий, была быстрая победа. В конце августа 1914-го всё позволяло им поверить в успех. В течение недели французы были обращены в бегство. Согласно графику, фон Мольтке должен был победить к середине октября, а затем получить возможность перевода войск в Потсдам или Кёнигсберг и нанести окончательный удар по русским.

    Каким бы рискованным ни был этот план, он мог быть реализован, если бы русские не начали проводить предварительную мобилизацию на несколько недель раньше, и если бы Мольтке сам соответствовал задаче в момент истины. Сильный удар германцев на востоке был возможен лишь в случае завоевания Франции в течение тридцати пяти дней.
    24 августа 1914-го эта победа уже маячила. Менее, чем за три недели французские армии были разбиты повсеместно. Поэтому на западе германская стратегия и тактика были выигрышными. С другой стороны, на востоке, причём в самое ближайшее время, обстановка должна была проясниться.

    Русские были хитроумны. Их лидеры знали, и даже лучше, чем германский Генеральный Штаб, об издержках их мобилизационного плана и медлительности, обусловленной расстояниями. Они также пытались сократить задержку проводимой в строжайшей секретности предварительной мобилизации. Когда русско-германская война началась всерьёз, они на несколько недель предупредили ожидания генералов Рейха. Русские генералы перебросили сибирские войска на запад с опережением в двадцать четыре дня.

    Более того, панславистская клика ежедневно была подгоняема Пуанкаре, который хотел видеть их армии в бою ещё до того, как он задействует свои армии в Арденнах и Шарлеруа. Он жаловался на недостаточность сотрудничества со стороны царя даже из-за однодневной отсрочки: "Русское наступление, которое было назначено на этот вечер (13 августа 1914-го), и которое должно было принести нашему фронту облегчение, к несчастью, было отложено до завтра или даже до воскресного утра" (Poincaré, L’Invasion, p. 89).
    Президент Франции слал для своего спасения всех возможных посредников. "Сэру Джорджу Бьюкенену было поручено донести до Сазонова чрезвычайную важность поддержки нас в нашей войне против Германии, что поддерживает и м. Думерг и наш Генеральный Штаб". Из-за этой невыносимой настойчивости, даже ввиду лишь частичной концентрации войск на границе, 14 августа 1914-го русские вошли на территорию Германии на две недели раньше своего графика.

    На следующий день, 15 августа, русские армии уже углубились в Восточную Пруссию на значительное расстояние. 20 августа 1914-го они разбили при Гумбиннене мизерные силы генерала Притвица. Ситуация для Германии становилась серьёзной, так как германские войска на восточном фронте

 

98

были малочисленны. Они обеспечили лишь хрупкий заслон - всего девять дивизий, едва одну десятую от всех германских, вступивших в тот день в боевые действия против французов в Бельгии. Русские, противостоявшие им, хотя и не в полную силу, имели трёхкратное численное преимущество: двадцать девять дивизий.
    И всё-таки их превосходство над девятью германскими дивизиями не было бесспорным. Они вступили в действие слишком поспешно; их командиры были далеко не военными гениями. Скоро это стало очевидно: Гинденбург и Людендорф их разгромили.

    Какова бы ни была неопределённость после разгрома при Гумбиннене, важным было то, чтобы фон Мольтке оставался спокойным и держался за план Шлиффена, требовавший скрупулезного исполнения, сильнее обычного. Даже если русские дойдут до Одера, даже если они захватят Берлин, план считал наиболее важным лишь один пункт: устранение на западе посредством применения максимальных сил французской помехи. Тогда, и только тогда, можно будет повернуть на русских, как бы далеко они не зашли, вплоть до Магдебурга или до Мюнхена.

    Самым важным в войне является не избежать отступления; её цель - выиграть финальное сражение, даже ценой отказа от обширных территорий или чрезвычайного риска. В стратегии пространство является не табу, а инструментом. Но чтобы Мольтке не тревожился из-за новостей от преждевременного русского наступления, ему требовались стальные нервы. У него их не было. В отличие от своего противника Жофрея, он не был командиром, остающимся недвижимым после прихода торнадо.

    В условиях столь экстраординарных трудностей, включая два огромных фронта, отстоящие друг от друга на две тысячи километров, Вильгельм II-й ни в коем случае не должен был возлагать столь тяжёлый груз ответственности на столь любезного, философствующего эстета, не обладавшего плечами жёсткого и несгибаемого прусского офицера, а бывшего нерешительным, полным опасений мямлей.
    Когда 20 августа 1914-го Мольтке получил неприятные новости о русско-германской битве при Гумбиннене, которая была скорее перестрелкой, чем Великой битвой, у него совершенно сдали нервы. Несмотря на то, что у него были победы при Монсе, Шарлеруа, в Арденнах, а в Шампани - практически в кармане, он вообразил, что положение Германии отчаянное.

    Запаниковав, 25 августа 1914-го он сделал совершенно неверный шаг: он снял с фланга своих армий, наступающих на Париж, два армейских корпуса: Двенадцатый и Резервный Гвардейский. Коллеги предупреждали его об опасности, так как эти два армейских корпуса были абсолютно необходимы для окончательного завершения разгрома французской армии.
    Об этом постоянно говорили и во вражеском лагере. "Это - пагубное решение и чудоыищная ошибка; германский Главнокомандующий ослабил те армии, от которых он ждал решающего усилия". (Renouvin, La Crise
européenne, p. 244). Генерал фон Мольтке уже совершил фатальную ошибку восемью днями ранее, отправив в Лоран шесть резервных дивизий.

    Он должен был ввести их в действие для поддержки своих наступательных сил для завершающего удара. В Лоране у него не было в них насущной потребности: Пятая и Шестая армии легко справились с попыткой французов к наступлению и легко вынудили их к отступить. Вторая ошибка была катастрофической. Битва при Монсе-Шарлеруа закончилась 23 августа 1914-го. У германцев была возможность покончить с французами за две-три недели. В самый важный момент, когда

 

99

было необходимо нанести завершающий удар, фон Мольтке забрал с наступления на Париж 150 000 солдат и 26 августа 1914-го отправил их на трёх сотнях поездов в направлении Вислы.

    Без Гумбиннена французской победы на Марне никогда не случилось бы. Удивляет и то, что отзыв этих двух армейских корпусов вообще был бесполезным. В тот момент, когда отошли эти три сотни поездов, русские были полностью разгромлены. Даты поражают. 26 августа Мольтке отдал приказ об отправке двух армейских корпусов на восток; на следующий день, 27 августа, произошла битва между русскими и германцами при Танненберге, более, чем в трёх тысячах километров от железнодорожных платформ Бельгии. И какая битва!
    За три дня Гинденбург и Людендорф полностью уничтожили русские армии Самсонова, втрое превосходившие их собственные силы. Это был полный разгром: десятки тысяч русских солдат были убиты, 92 000 взяты в плен, было захвачено 350 орудий. Самсонов, российский Главнокомандующий, был столь сокрушён как в военном, так и в моральном отношениях, что совершил самоубийство.

    Таким образом, фон Мольтке с театра наступательных действий во Франции в Восточную Пруссию для участия в битве при Танненберге было не просто переведено 150 000 солдат. В тот роковой день 300 локомотивов всё ещё пыхтели в бельгийской провинции Этно. Их отстутсвие станет роковым, когда через несколько дней на юго-востоке Парижа в руках у Первой и Второй армий, ослабленных этим непомерным побором, окажется судьба всей войны.