На главную

Леон Дегрель. Гитлер: Рождённый в Версале. + 19-21 главы
(развернуть страницу во весь экран)

19 Глава

Глиняные ноги

 

Генерал Бюлов (из семьи выдающихся дипломатов и военных: более сотни Бюловых примут участие в войне, а семьдесят процентов из них будут ранены или убиты) и генерал фон Клюк на полной скорости продолжали преследовать бегущих французов. Однако, фон Клюк, неожиданно лишённый 150 000 тысяч элитных войск, вынужден был придержать свой правый фланг, который должен был достичь Понтуаза, что расположен к западу от Парижа, между французской столицей и Атлантикой.
     Он притормозил его возле Мо, что к востоку от Парижа, причём всё ещё было вполне возможно что, перейдя Мёз, он соединится с германской Шестой и Седьмой армиями в тылу генерала Жофрея.

    В течение нескольких дней германцы наступали по всем фронтам. Почти сразу после германской победы при Шарлеруа 26 августа, фон Клюком был наголову разбит Первый Корпус британской армии. 29 августа 1914-го разгромленный Ланрезак героически пытался помочь бегущим англичанам, но последним не хватило решимости. Они понесли ужасные потери: 100 000 человек за один месяц.
    Теперь британцы хотели лишь вернуться ускоренным маршем к портам Дюнкерка и Кале. Старая привычка: когда Веллингтон колебался, сможет ли он отразить атаку Наполеона, он подготовился к отступлению через лес Суаньи, расположенный между полем битвы и Брюсселем и заранее отправил на северо-запад эстафету, чтобы иметь возможность в случае победы императора эвакуировать свою армию без лишнего хаоса.

    Аналогично этому в августовские дни 1914-го британский командующий - маршал Френч испытывал жгучее желание сорваться и удрать. Он более тяготел к лондонским туманам, чем к заострённым шлемам. Историк Ферро сообщает нам (La Grande Guerre, p. 104): "Френч хотел спасти то, что оставалось от его армии, и рассудив, что французы [маршалы] неспособны собрать свои войска, начал подумывать об эвакуации".
    С большим трудом Ланзераку удалось уговорить британцев собраться в организованно отступающие колонны.

    Тем временем генерал фон клюк достиг Нуайона. Он продвигался к Ла-Ферте́-Мило́ну и Компеню. 31 августа он был очень близок к охвату французских армий к юго-востоку от Парижа. Он прошёл через долину Урк и

 

101

достиг Шато́-Тьерри́, сильно наступая на пятки французам, которые перешли черев мосты на Марне, едва успев убежать от него. За одну неделю армии фон Клюка и фон Бюлова достигли сердца Франции, причём в пешем порядке, так как в то время войска для того, чтобы добраться куда-либо во время военной кампании, полагались лишь на свои ноги.
    Сотням тысяч германских солдат пришлось форсировать Этну и Вель штык к штыку под палящим августовским солнцем. Они подошли, как однажды сказал Корнель, "к самому краю полной победы" - за несколько десятков километров от Парижа.

    Их глаза сияли от радости. На следующей неделе они могли захлопнуть ловушку в тылу "основного тела" французской армии. Приказ фон Мольтке от 2 августа 1914-го требовал от его войск нанесения нокаутирующего удара.

    В течение трёх недель французское общество не знало почти ничего о происходящем на фронте. В начале августа 1914-го болтуны из прессы, столь убедительные, когда им было необходимо подготовить своих читателей к предоставлению русским займов, взорвались описанием с красочными подробностями нового супер-оружия: куска французского хлеба с маслом, который, как магнит, будет притягивать всех  изголодавшихся гансов до единого.
    Газеты практически единодушно замалчивали катастрофы в Арденнах и в Шарлеруа. 28 августа они, наконец, признали, что вражеская кавалерия была на Марне, а на следующий день - что над самой французской столицей нависла угроза, и в тот же динь правительство Пуанкаре бежало, поджав хвост.

    Появились новости о стремительном бегстве полумиллиона парижан, роем устремившихся на юг. Пуанкаре и его банда, сбежав из Елисеев, укрылись в Бордо и не совали носа в Париж, пока через три месяца, в ноябре 1914-го, паника не улеглась.

    Главнокомандующий французской армией генерал Жофрей был человеком столь же спокойным, как локомотив, стоящий на станции. Его глаза были таковы, что никто не мог понять, бодрствует он или спит. Крупный человек  монументального спокойствия, он был хорошим едоком и засоней. Некоторые называли его "несведущей тупицей".

    Что бы ни случилось, он был невозмутим, "постоянен в своих заблуждениях" и действовал очень медленно. Шарль де Голль напишет: "Неважно скрестив шпагу, он никогда не терял равновесия". Ещё одна неделя отступления, и германские Первая, Вторая, Третья, Четвёртая и Пятая армии с лёгкостью соединятся позади его войск в Шампани.

    Ни его аппетит, ни сон из-за этого не пострадали; он был совершенно спокоен, без единого лишнего слова после каждого проигрыша начиная шахматную партию снова, расставляя по местам свои военные шахматные фигуры. Он был уверен в победе даже при отступлении. Из директивы Жофрея от 1 сентября 1914-го: "Фланговое движение неприятеля на левом крыле Пятой Армии, недостаточно замедленное британскими войсками Шестой Армии, создаёт для всей нашей группировки необходимость быстрого разворота вокруг правого фланга".

    После ужасных новостей о двух сильнейших разгромах 24 и 25 августа Жофрей снял с менее подверженных угрозе секторов те войска, которые позволили ему достаточно реорганизовать Пятую Армию. Реорганизацию он поручил генералу Монури. Его миссия состояла в следующем: остановить к 27 августа бегство до Амьена. Но для этого было слишком поздно. Армия могла как следует перегруппироваться только за пределами города. К концу августа 1914-го Париж в военном отношении

 

102

был практически беззащитен. Столица была защищена лишь военнослужащими территориальной армии, в большей степени оснащёнными ревматизмом, чем военной амуницией. Защита с воздуха была ограничена всего девятью аэропланами, три из них были Вуазенами, а также двух самоходных 75 мм гаубиц. Генерал Галлиени бежавшими политиками был назначен комендантом Парижа. Обладая слабым здоровьем (он умрёт два года спустя), он был компетентным и умным офицером, намного более сведущим, чем безмятежный Жофрей, к которому он, однако, относился с раздражающим снисхождением.
    Но он был именно тем человеком, который был нужен Франции в течение той недели. Для успокоения ещё не сбежавших парижан он со своей бригадой дедов маршировал по городу десять или двенадцать раз. Из района Амьена из вновь сформированной 27 августа армии он снял семь регулярных дивизий, которые усилил 1 сентября двумя дивизиями из Четвёртого Армейского Корпуса, отступавшего из Сент-Мену.

    В конце концов у него стало пятнадцать дивизий. Германцы продолжали свой бросок к юго-востоку Парижа, но теперь на их правом фланге пятнадцать французских дивизий под предводительством храброго и динамичного командира ждали, когда они оступятся, что позволит им атаковать именно там, где враг потерял 150 000 человек, неожиданно отправленных на Восточный фронт.

     Штабы Мольтке располагались далеко от мест боевых действий. Это была ещё одна его большая ошибка. Вместо того, чтобы расположиться в Лане или в Суасоне, или хотя бы в Шарлеруа, чтобы следить боями с достаточно близкого расстояния, он, в эпоху, когда связь еще была медленной и ненадёжной, устроил свою штаб-квартиру в Люксембурге, в нескольких милях от Германии.
    Его армии безнаказанно продвинулись на три тысячи километров, пока он просиживал штаны в своём кресле в старом феодальном городе, построенном у подножия мрачного замка. Его посыльным приходилось тратить по несколько часов на езду по плохим дорогам на автомобилях, чтобы достичь фронта со скоростью, становившейся опасной после шестидесяти километров в час. Удалённость от театра военных действий станет одной из главных причин поражения фон Мольтке, которое он потерпит неделю спустя на Марне - реке, которую он никогда так и не увидел.

    Изолированный, в полной зависимости от запоздалых сообщений посыльных, фон Мольтке отсылал обратно приказы, достигающие передовой с опозданием в несколько часов и отправлял делегации с второсортными штабистами. Последние, уполномоченные Мольтке принимать немедленные решения от его имени, были вынуждены повиноваться армейским генералам, которые, находясь на месте, были информированы лучше.
    Поэтому они не вели непосредственного командования, что означало, что они не командовали вовсе. Их же командующим был престарелый Тор, сидевший высоко в облаках в Люксембурге, который так и не сойдёт со своего трона, пока не будет вовсе смещён. Фон Мольтке не откроет свои глаза опасности, пока не станет слишком поздно.

    Жофрей собрал войска Первой Армии под Парижем. Всё ещё отступая, чтобы выиграть время, французский генералиссимус брал подкрепления из своих войск в Лоране, где опасность была менее очевидной.

    Мольтке не будет проинформирован о французских подкреплениях из Лорана вплоть до 4 сентября 1914-го. Будет уже 5 сентября, когда он тоже решит перевести из Лорана два армейских корпуса для усиления германского наступления, когда его импульс уже иссякал. Эти два армейских корпуса, как и те, которые были переправлены на Восточный фронт, не принесут никакой пользы, потратив

 

103

драгоценные дни на путешествия в товарных вагонах. Фон Мольтке пришёл к осознанию манёвров французов под Парижем неделю спустя. Запаниковав, Мольтке наконец разглядел угрозу: "Я должен был предположить, что враг собирает в районе Парижа большие силы и подвозит новые части для обороны столицы и угрозы нашему правому флангу".
    На правом фланге германцев располагалась армия фон Клюка. Подчиняясь приказам, он всё выдвигался вперед к югу от Марны, точно в направлении удара Второй Армии фон Бюлова. Цель уже была почти в пределе досягаемости: "Согласно приказам, полученным ими 4 сентября", - пишет французский историк Ренувен, - "германские Четвёртая и Пятая армии попытались открыть для себя дорогу на юг, чтобы соединиться с войсками Лорана, которые пытались  ускорить преодоление Мозеля и Мёрта. Именно здесь германское командование видело главное решение".

    Фон Клюк намеренно ушёл вперёд и был на йоту от победы. Двадцать четыре года спустя Роммель сделает то же самое, но в обоих случаях риск был очень велик. Его правый фланг, которому угрожал Париж, защищал лишь один его армейский корпус - Четвёртый Резервный Корпус, стоявший возле Урка. Галлиени дожал Жофрея.
    Он настаивал на возможности нанесения быстрого удара прямо в тыл фон Клюка. Он мог рассчитывать на пятьдесят дивизий - британцев, Пятую Армию генерала Ланрезака, теперь под командованием будущего маршала, Франсуа Франше. Британцы без видимого энтузиазма, после мучительных дебатов, наконец решили его поддержать, но маршал Френч не соглашался.

    Он считал битву преждевременной и предпочитал продолжать отступление, отойдя за Марну; более того, он не был готов к участию в битве, в которую должен был бросить все свои силы сразу. Жофрей, который хотел покончить с этим, решил бросить свой меч на весы и пришёл к Френчу сам. Сдерживая эмоции, он сказал: "Маршал Френч, я прошу Вас от имени Франции о Вашем полном содействии. В этот раз ставкой является честь Англии".
    Возникло напряжение. Жофрей знал, что Муррей, помощник Френча, не был согласен с контрнаступлением.  Воцарилась тяжёлая тишина. Френч ответил почти беззвучно: "Я сделаю всё, что могу". (Ferro, La Grande Guerre, pp. 10f.) У Жофрея вырвался вздох облегчения.

* * *


    Французские дивизии приготовились к контратаке уже в числе двадцати восьми. В зоне Парижа германцы могли противопоставить им лишь четырнадцать дивизий. От одного к однму к двум против одного! Появилась возможность для флангового манёвра, который редко применяется в военной тактике. 4 сентября, после долгих раздумий и колебаний, Жофрей принял решение.
    Он собирался разыграть свою потайную карту. Приказ французского генералиссимуса по соединению был таков: "Нам следует воспользоваться преимуществом, появившимся благодаря рискованному положению германской Первой Армии и сконцентрировать против неё силы Союзных войск на самом левом фланге".

    Галлиени предложил атаковать Мо. В течение всего дня 5 сентября он испытывал свою удачу к северу от Марны, схватившись с фланговым охранением (Четвёртым Резервным Корпусом) армии Клюка. На следующий день, 6 сентября, началось наступление. В течение трёх дней оно будет битвой не на жизнь, а на смерть. И в самом деле, для Франции здесь решался вопрос жизни и смерти. Фон Клюк оборонялся

 

104


с твёрдостью и отвагой. Но, переведя свои армейские корпуса на северную отмель Марны, он отдалился от своего соседа - фон Бюлова. Пятидесятикилометровую брешь между ними заполнял лишь кавалерийский заслон.

    "Германские генералы" - читаем мы у Ренувена  (La Crise européenne, p. 249), - "не предусмотрели этой угрозы, положившись в большей степени на своё наступление, чтобы её не допустить. Путём решительной атаки с обоих выступов фронта они собирались одержать победу до того, как брешь расширится. Клюк бросил все свои силы на правый фланг равнины Урка, где он собирался обойти армию Монури с севера.
    Бюлов бросил свои силы с левого фланга против армии Фоша через топи Сент-Гонда. Утром 9-го эта атака, несмотря на упорное сопротивление французских войск, всё ещё казалась многообещающей. Германцы, древний народ дисциплинированных солдат с изумительной способностью как к оборонительным, так и к наступательным боевым действиям, наносили удар за ударом, несмотря на своё численное меньшинство.

    Для помощи своему правому флангу фон Мольтке послал в бой крон-принца со всеми его силами. Сын Кайзера был на волосок от взятия Вердена, эвакуацию которого Жофрей поручил Сарраю. К северу от Марны Бюлов всё ещё успешно отражал атаки Фоша. "Битва" - повествует Ферро  (La Grande Guerre, p. 101), - "бушевала несколько дней при попытках противостоящих сторон к фланговому маневрированию. Под угрозой своему левому флангу Бюлов вынужден был отозвать свои войска от центра: фон Хаузен прижался к нему и помогал закрывать брешь. Дальше к востоку французы продолжали наступать, но после окончательного анализа оказалось, что именно германцы владели инициативой".

Отход на правый берег Марны был выполнен фон Клюком с полным сохранением порядков: "В тот же день Монури едва избежал поражения от Клюка, а Галлиени был вынужден реквизировать парижские такси для срочной отправки к нему подкрепления".  (Ferro, ibid). Этот эпизод стал знаменитым, это лубочная картина Галлиени.
    Видя, что наступление может потерпеть неудачу, смекалистый Галлиени хватал в Париже  любую самоходную рухлядь, грузил в неё солдат, которые всё ещё оставались в Париже и отправлял их в направлении неприятеля. Это была первая моторизованная военная экспедиция в истории.

    Затем на сцене появился неизвестный. Простой подполковник, немец по имени Гентш, авторитет которого в сравнении с двумя командирами армий был просто несуществующим. Но, как личный эмиссар Мольтке, он был уполномочен отдавать в поле приказы генералам фон Клюке и фон Бюлову, у которых не было прямых инструкций от их начальника, тем самым координируя их действия. Фон Мольтке требовалась возможность оперативно отдавать приказы.
    Экс-канцлер принц фон Бюлов писал: "Мольтке требовалось обеспечить получение тремя армиями правого крыла оперативной информации на месте, тем самым обеспечивая их стратегическое единство. Вместо этого в решающий момент, 8 сентября, он отправил командира из своего штаба, подполковника Гентша, уполномочив его принимать решения, упомянув в своей последней устной инструкции, данной ему, о возможности отступления и даже добавил некоторые указания

 

105

направления возможного отхода. Из всех офицеров его штаба Гентш был наиболее склонен к сомнениям, именно поэтому завоевав симпатии своего шефа. Судьба битвы находилась в руках Гентша, а также судьба кампании, войск и страны; когда в штабе Второй Армии у него сложилось неблагоприятное впечатление относительно обстановки, он рекомендовал генерал-фельдмаршалу фон Бюлову, командиру этой армии, отступление к северо-востоку.
    Сразу после этого он отправился к генералу фон Клюку, командующему Первой армией, и также потребовал от него отступить  (Memoirs, pp. 171f.). В этот критический момент простой подполковник, который лишь недавно вышел из своего штабного автомобиля, решил и тактический, и стратегический исход битвы. Ферро  (La Grande Guerre, p. 102) утверждает: "Подполковник Гентш получив абсолютные полномочия в главной тыловой штаб-квартире в Люксембурге, приказал фон Клюку и фон Бюлову начать общее отступление".

    Французский историк Ренувен, переговорив после войны с разными немецкими историками, сделал следующее заключение: "Германские армии были на волосок от победы. Даже на правом фланге они были очень близки к успеху. Клюк на Оуке и Бюлов в топях Сент-Гонда были в состоянии уничтожить врага и им требовалось лишь ещё несколько часов: этого было достаточно, чтобы изменить исход битвы.
    Человеком, ответственным за поражение, был подполковник Гентш, представитель Мольтке у командующих армиями. У него не было достаточной твёрдости характера. Когда для победы требовалось лишь одно окончательное усилие, он счёл, что войска разбиты".

    Как вокруг всех побед и всех поражений, дискуссия может продолжаться вечно. Оправдания невезением не значат ничего. "Невезение" - говорил Наполеон, - "это оправдание растяп и невежд". Атака французов на Марне была храбро спланирована тогда, когда ситуация была близка к отчаянной. Жофрей, безразличный к неприятностям, с потрясающей невозмутимостью отдавал приказы со своим коронным самообладанием.
    В эти дни Монури освещал битву на Марне с присущем ему блеском. Войны изобилуют случайностями, но исключительность французского командования была очевидна. Тем не менее, победа не принесла полного спасения - доказательством этого является то, что война скоро увязла на Восточном фронте на четыре года.

    Битва на Марне спасла Францию от катастрофы, которая, скорее всего, уничтожила бы военную мощь страны на долгие времена. Но Франция была истощена и находилась на пределе своих ресурсов. Главный вклад в спасение Франции сделало жалкое лидерство фон Мольтке, германского Главнокомандующего.
    Он никогда не приближался к полю боя, его информация была всегда запоздалой, как и его решения, которые почти всегда основывались на косвенных сведениях. Нервы фон Мольтке были столь утончёнными, что он рыдал в те моменты, когда было необходимо, чтобы они были железными.

    В эти критические дни штаб-квартиру Мольтке в Люксембурге навестил принц фон Вендель. "Когда меня представили" - вспоминает посетитель, - "я был потрясён видом Начальника Генерального Штаба, навалившегося на свой стол и держащегося за голову. Когда Мольтке поднял голову, то показал мне бледное лицо, мокрое от слёз". "Я слишком расстроен" - признался Мольтке. Вильгельм II-й, несведущий в в военных

 

106

реалиях, и кто никогда не пробовал свои силы в качестве Главнокомандующего армией с 1914-го по 1918-й, сделал плохой выбор для командующего своими войсками. Через полтора месяца он счёл необходимым заменить Мольтке.
    "Он поддался тяжести обстоятельств" - скажет позднее принц фон Бюлов. "В критический момент бразды выскользнули из его слабых рук. Превалировал штаб и младшие офицеры. Высшее командование не справилось со своей задачей".

    Бюлов вспомнил афоризм прошлого : "Более двух тысяч лет назад греческий философ сказал, что армия оленей под командованием льва превосходит армию львов под командованием оленя". В августе и сентябре 1914-го в распоряжении Мольтке была армия львов.
    Маршал Фош скажет о ней, что это была лучшая из армий, какие когда-либо видел мир". Но командующий львами действовал, как олень. Вместо поддержания крепости сердца он расстраивал себя сам. Мог ли он действовать иначе? Ответ - да. В один момент он даже думал так.

    Затем, уступив слабоволию, он сдался и 10 сентября 1914-го отдал приказ об общем отступлении. Это не было необходимостью, так как Союзники прекратили своё наступление. "Французы и англичане" - заявил принц фон Бюлов, "столь слабо ощущали свою победу, что даже не беспокоили отступающих германцев".

    Французы, как и германцы, были на пределе своих сил. От Мёза до Марны они оставили сотни тысяч лежащих мёртвыми и ранеными. Обе армии были на последнем издыхании. Французская артиллерия лишь за несколько недель израсходовала половину своих резервов боеприпасов. Снаряды поставлялись очень скупо: даже менее пяти миллионов штук в первый лень, в то время, как французские орудия выстрелят в следующие четыре года триста миллионов.
    Пулемёты, единственно эффективное оружие для боя на близких расстояниях в войне, в которой с первого дня лицом к лицу сталкивались миллионы мужчин, практически отсутствовали. Французские ВВС состояли из 160 аэропланов. Пилоты были вооружены лишь винтовками и почти никогда ни в кого не попадали. Танки тогда ещё не были созданы.

    Единственно настоящим оружием в те пять недель войны 1914-го (с 4 августа по 10 сентября) была человеческая плоть: французская армия к концу 1914-го увидит, как её потери возрастут до 900 000 (300 000 убитыми. Они продолжат расти. Окончательной ценой для стран-участников будут восемь миллионов убитыми и тридцать три миллиона ранеными.
    Тем временем, в середине сентября 1914-го французская армия, после удачного наступления, длившегося несколько дней, почувствует себя измотанной и неспособной развить короткий успех. К 17 сентября оно закончится. Французское преследование прекратится на Эне.

    Генерал де Кастельно, старый усатый джентльмен строгих католических убеждений, который будет назначен командующим новой французской армией, попытается взять Амьен. Его контратака будет короткой: на Сомме он был отброшен обратно. Генерал Maud’hui, который со свежими силами начал наступление между Бетюном и Аррасом, был не более успешен и отброшен обратно в Альберт. Германцам на то, чтобы оборвать французское контрнаступление, понадобилось лишь пятнадцать дней.

    Жофрей попытался собрать свои силы снова. Британский экспедиционный корпус, отослав несколько сотен тысяч мёртвых и раненых на

 

107

кладбища и в госпитали, получил из Великобритании подкрепление. Бельгийская армия эвакуировалась из Антверпена и её можно было пускать в ход снова. Фош приказал объединить силы с британцами и бельгийцами, чтобы расширить наступление в северную сторону. Он был оптимистом. В ходе битвы на Марне он думал, что она выиграна.
    "Война практически окончена" - написал он в то время брату Клемансо. Так как он был уверен в том, что сможет вскоре отдать приказ к маршу верхом на Берлин, он не сомневался в успехе операции, которая обеспечит победу на Марне: окружение германцев с левого фланга фронта Союзников.

    Целью были Остенд и Северное море.  Своим левым флангом Фош планировал охватить правый фланг германцев. С разных секторов ему были переданы крепкие дивизии. Вдобавок к уцелевшим из бельгийской армии, а также британского экспедиционного корпуса, для использования по этому случаю в пехоте в его распоряжении были моряки французского флота.
    Германцы, несмотря на то, что были вынуждены уступить кое-что Жофрею, разбиты не были. Они уступили клочок земли к северу от Мёза, но всё ещё оккупировали богатейшие и наиболее важные в стратегическом отношении регионы Франции. Новый командующий германской армии, генерал фон Фалькенхайн, получил подкрепление в 200 000 новобранцев, многие из которых были добровольцами из элиты немецких студентов университетов.

    И французы, и германцы будут яростно сражаться в течение нескольких недель. Результат - ничья. Фош не доберётся до Остенда. Фалькенхайн - до Кале. Бельгийцы, охваченные на побережье Северного моря, откроют шлюзы и затопят поле боя. Бои сместятся в сторону Ипра. Фалькенхайн пришлёт свои полки, укомплектованные студентами, горящими патриотическим огнём, с целью атаки фламандской деревни Лагнемарк. Они погибнут тысячами.
    Британские командиры во второй раз были готовы удрать к своим портам. Вздымающееся море манило их, и Фошу пришлось нелегко, чтобы заставить их остаться на французской земле. И всё же его знаменитый хук не принёс ничего.

    В середине ноября 1914-го как Союзникам, так и германцам стало очевидно, что и те, и другие оказались в патовой ситуации. Каждый был в проигрыше, не получив ничего, кроме десятков тысяч дополнительных смертей. Победный парад Пуанкаре 1914-го подходил к концу.
    29 ноября 1914-го один из самых блестящих генералов французской армии, потрясённый тем, как высшие французские офицеры на совещании Генерального Штаба в Ст. Поле отстаивают новые, убийственные наступления их истощённых войск, яростно возразил: "Атаковать! Атаковать! Так легко говорить, но на деле это как бить в каменный монумент голыми руками".

    Британский военный критик высказался по этому поводу: "Их попытки были не более действенны, чем у мыши, грызущей сейф. Но в качестве зубов использовалась живая сила Франции". "Божественный момент" Пуанкаре обернулся для Франции четырёхлетней пыткой. Несколько миллионов немцев и французов, кровожадных троглодитов двадцатого века, с этого времени будут жить погребёнными в норах - измождёнными, беспомощными, скрючившись под градом сотен миллионов килограммов смертоносных снарядов.

    И на другой стороне Европы русское правительство не въехало с триумфом в Берлин на День Всех Святых в 1914-м. Победа маленькой германской армии - защитного заслона из десяти дивизий, которые одержали победу над Сазоновым в Танненберге, была подкреплена в то же самое время, когда шла битва на Марне

 

108
 

другим российским поражением, которое потерпел генерал Ренненкампф на Мазурском поозёрье. Российские потери вдвое превышали потери наступавших германцев. Тем не менее, русские солдаты выполнили роль по отвлечению части сил Рейха на восток, которую отводил им Пуанкаре, хотя и заплатили за эту помощь чрезвычайно высокую цену.
    Но русская кровь дорого обошлась и германцам. Ослабив своё наступление на западе, они потерпели неудачу в продвижении к Парижу и потеряли шансы на уничтожение французской армии. Российские войска не получили ничего, кроме катастрофы. Они вступили в жёсткое противостояние с австрийцами, разбив их в нескольких важных локальных сражениях, но не добились никаких решающих результатов.

    Им не удалось ни проникнуть на Венгерскую равнину, ни соединиться с сербами, обеспечивающими им доступ на Балканы. Это было очень важно для русских, так как это было главной целью их панславистской войны. Оставшись при своих, они никогда не окажутся в Белграде, не говоря о Константинополе.

* * *


    Российские войска ещё не успели поучаствовать в своих первых боях, когда оказалось, что славянский империализм на деле - гигантский блеф. У колосса оказались глиняные ноги. Российское командование, как и политическая администрация, были бандой ненасытных мошенников, присвоивших огромную часть французских кредитов, полученных Россией для укрепления её военной мощи.
    Запасы материалов, считавшиеся приобретёнными на миллиарды золотых франков из Парижа, оказались несуществующими или негодными. Комиссии, назначенные французами и воровство российских казнокрадов полностью саботировали их качество.

    На второй месяц войны, сентябрь 1914-го, во многих царских частях не хватало винтовок, а их артиллерия осталась без боеприпасов. Приведём примеры сигналов SOS, отправляемых с русского фронта должностным лицам в Ст. Петербурге и главных штабах:
    Телеграмма № 4289, 19 сентября 1914-го: "Министерство Обороны. Секретно. Лично: полевой эшелон в пути, по 150 снарядов на орудие. Эшелона на узловой станции нет. Резервные запасы исчерпаны. Склады генерального резерва пусты".

    Сообщение от 20 сентября: "От Главнокомандующего Министру Обороны. Кабинет. Секретно. Штаб, первая часть, № 6248: если расход артиллерией снарядов останется на том же уровне, все наши запасы будут исчерпаны в течение шести недель. Поэтому необходимо, чтобы правительство рассмотрело ситуацию, как она есть: либо производство артиллерийских боеприпасов должно быть значительно увеличено, либо с первого ноября к нас не будет средств к ведению войны".
    Телеграмма Командующему армией, 25 сентября 1914-го, № 8999: "Секретно. Лично: Резервные запасы в данный момент исчерпаны. Если расход сохранится на прежнем уровне, в течение пятнадцати дней из-за нехватки боеприпасов ведение войны станет невозможным". Так было почти с первого контакта с германцами.

    Марк Ферро (La Grande Guerre, p. 110) писал: "Уже к августу-месяцу русский генерал Ренненкампф сделал запрос в министерство обороны на 108 000 шрапнельных снарядов, 17 000 фугасных снарядов и 56 миллионов патронов; ему было предложено 9 000 шрапнельных снарядов, 2 000 фугасных и 7 миллионов обойм". До выступления русских запасы должны были быть наибольшими. Они

 

109

выросли только через год после начала войны. И даже тогда снабжение по патронам было в девять раз меньше необходимого и в двенадцать раз меньше по шрапнельным снарядам. Английский офицер, прикомандированный к российской армии, смог лишь заметить: "Бои Третьей Армии были ни чем иным, как бойней, так как русские атаковали без поддержки артиллерии".

    И та малость, которая поставлялась русским войскам, шокировала своей некачественностью. При Танненберге почти все русские пулемёты заклинили через несколько часов. Треть из всех патронов давала осечки. Половина артиллерийских снарядов не соответствовала калибру орудий.
    Французский историк Ренувен написал эти пугающие строки: "Кризис материального снабжения в России вызывает тревогу. В войсках не хватает орудий: запасов, сделанных перед войной, едва хватило на то, чтобы покрыть расходы первых двух-трёх месяцев.... Заводы не производят даже тех винтовок, которые необходимы для вооружения пополнений".

    То же самое было и с пулемётами: "У пехоты никогда не было пулемётов в уставном количестве, а производство было недостаточным для компенсации потерь". Как и с артиллерией: "Ресурсы артиллерийских боеприпасов создали тяжёлый их дефицит: армия просила полтора миллиона в месяц; промышленность обеспечивала лишь 360 000". (La Crise européene, pp. 274f).
    "Российская армия" - делает вывод Ренувен, - "ещё хуже, чем была когда-либо..." Скоро половина российских пехотинцев была вооружена лишь дубинами. Генерал Деникин написал с фронта эти незабываемые строки:

    "Артиллерийским огнём почти полностью были уничтожены два полка. Когда после трёхдневной тишины наша артиллерия получила пятьдесят снарядов, это немедленно стало известно всем полкам и батальонам к радости и облегчению людей".
    Выслушав жалобы Великого Князя Николая в командном вагоне последнего - Великий Князь был бледным и похудевшим, его черты заострились, посол Палеолог, французский поджигатель войны в Ст. Петербурге, отправил своему боссу, Пуанкаре, следующую испуганную ноту: "Этим вечером я разглядел в российской армии парализованного гиганта, всё ещё способного наносить ужасные удары по врагам, находящимся в пределах его досягаемости, но неспособного преследовать их".

    К тому времени половина российской армии уже была выведена из строя - с потерями в два миллиона, с 834 000 убитыми. Как и российское, французское правительство в конце месяца было вынуждено умолять о винтовках, патронах и орудиях весь мир - и Португалию, и Испанию, и даже Японию.
    Телеграмма от французского посла в Токио, № 36 от 1 сентября 1914-го: "Япония собирается поставить нам 50 000 винтовок и 20 000 миллионов патронов, тогда как мы настойчиво просили о 600 000 винтовок". Личное признание Пуанкаре: "К 8 сентября в резерве осталось лишь 200 75 миллиметровых орудий. В Крёзо заказаны пятьдесят батарей, но фирме потребуется четыре месяца на то, чтобы закончить первые четыре". (Poincaré, L’Invasion, p. 264).

    "Мильеран надеется, что мы сможем купить батареи в Испании и в Португалии" (Poincaré, op. cit.). "Модель 1886-й винтовки выпускается в количестве 1 400 штук в день". Четырнадцать сотен винтовок для армии в более, чем два миллиона человек. Более того, винтовок модели более, чем четвертьвековой давности. И это: "Они пошли

 

110

на войну с боекомплектом в 1390 снарядов на 75-миллиметровое орудие. Поставщики недодавали 965 снарядов, и в день производилось лишь по 10 000 снарядов (для более, чем 3 500 орудий). Жофрей столь сильно заботился об этом, что единственным документом, который он всегда носил с собой, единственная вещь, с которой он никогда не расставался, была маленькая тетрадь, в которой вёлся точный учёт боеприпасов". (Ferro, La Grande Guerre, p. 105).
    Три тысячи снарядов на 3 500 орудий - это обеспечивало лишь менее трёх снарядов на орудие в день, едва достаточно для артиллерийской вилки! Жофрей зашёл столь далеко, что ему ежедневно докладывали о числе снарядов, выпущенных боевыми подразделениями. Вот его приказ: "Каждый вечер, или каждую ночь до десяти часов каждая армия должна информировать меня телеграммой о количестве снарядов, израсходованных за день".

    Такова была бездна, из которой он должен был с бесконечными мучениями выкарабкаться, пока миллион французских солдат умирал. Необходимый уровень производства был достигнут лишь благодаря использованию сотен тысяч чернорабочих из Азии. Только после этого оказалось возможным восстановить жизнеспособную военную промышленность Франции, способную обеспечить фронт необходимым количеством боеприпасов.

    В 1914-м всё было потеряно. Армия не достигла своих целей. Богатейшие провинции Франции, представляющие 85 процентов её экономики, оказались в руках германцев: 40 процентов добываемого угля, 80 процентов кокса, 90 процентов железной руды, 70 процентов её литейного производства, 80 процентов производства стали, 80 процентов всего оборудования.
    И это - несмотря на Марну, временная победа на которой обеспечила лишь выбивание врага с одного берега не другой. В конце 1914-го невозможно было даже вообразить, что Франция сможет вернуть утраченные территории, не говоря уже об Эльзасе и Лотарингии.

    Снег и дождь бесконечно потчевали два миллиона страдающих бронхитами солдат, промерзших до мозга костей в длинных, грязных траншеях. В сотнях метров от французов  колючая проволока, пулемёты и орудия двух других миллионов солдат - пруссаков, вюттембуржцев, саксонцев и баварцев, перекрывали им доступ на север и на восток. В начале этой неудачной зимы не было никакой надежды на то, чтобы выбить их с занимаемых позиций.
    Удастся ли это хоть когда-нибудь? Никто теперь не брался за такие предсказания. Восхитительная война Франции увязла в могиле из миллионов белесых костей. У лидеров Британии более не было поводов для радости. Пали сотни тысяч томми. Остальные прозябали на чужой земле, студимые рокочущим позади них Северным морем, деморализованные пулями, сыплющимися на их плоские каски - перевёрнутые кастрюли,  которые звенели от шрапнели, как ездовые колокольчики.

    На помощь британцам пришли индийцы. И новозеландцы. И австралийцы. Все были одурачены к тому, чтобы сражаться и умирать из-за локальной ссоры, о которой они ничего не знали. Что  для жителей Сиднея могла значить фламандская деревня с поваленной колокольней? И чьи интересы они на самом деле защищали в этих вонючих маршах? Война теперь казалась им всем доисторической и абсурдной.
    Они должны были признать, что маршал Френч был прав в своём желании вызволить их из этой мерзкой грязи и отправить восстанавливать покой своих сердец в Англии или Шотландии.

    Российские лидеры потерпели ещё большую неудачу, чем британцы или французы. Осенью 1914-го они убедились, что никогда не смогут одержать победу лишь за счёт своих сил, и что эта война, которую они воображали себе, как истребление немцев французами, превратилась в гигантскую

 

111

бойню для их народа. Теперь у них кончалось всё: оружие, припасы, люди.

    Несмотря на слабость Австро-Венгрии, Германия с каждым днём будет наносить России всё более тяжёлые удары своей огромной булавой, как это делали тевтонские рыцари сотни лет назад. Многострадальный русский народ в конце концов вырвется из хватки великокняжеских подстрекателей. Имперский Ст. Петербург уже знал об этом, чувствовал это и  даже смаковал предстоящую катастрофу.

    Что касается сербов, то хотя сначала они были в состоянии сдержать и даже изгнать австрийцев, битвы не дали ничего. Германия созерцала и могла оккупировать Сербию в любой момент. Россия в своей кампании по достижению сербской территории подошла к мертвой точке и никогда её не достигнет. 1914-й стал для Союзников катастрофой.

   На германской стороне всё было точно так же.

    Победа Кайзера на западе, почти одержанная в конце августа 1914-го, утонула в водах Марны. Для того, чтобы выиграть войну с Россией, Германии требовалось закончить войну с Францией менее, чем за семь недель. Германия не разгромила ни Францию, ни Россию и оказалась безвозвратно вовлечённой в войну на два фронта, которая в 1914-м казалась невозможной. Она оказалась посреди двойного конфликта.

    На западе Германия тщетно оккупировала значительную территорию; германцы были обречены на неподвижность, точно так же, как противостоящие им французы, британцы и бельгийцы.

    На востоке Германия защищалась от варварского вторжения. У русских было лишь устаревшее оружие, а часто и вообще никакого, но были миллионы мужчин, которые толпами пойдут на смерть. От Урала до Енисея протянулись огромные пространства. Риск там означал утонуть, сгинуть, замёрзнуть.

    Австрийцы, которые в августе 1914-го были в состоянии наказать сербов, если бы имели дело только с ними, терпели одну неудачу за другой, как слепец, спотыкающийся среди ям.

    Все они, абсолютно все, потерпели неудачу. Будущее маячило перед ними, как огромная стена, через которую нельзя было прорваться и которую никто из них не мог измерить.

    Как они могли убедить или умаслить кого-либо? Во имя чего?

 

 

20 Глава

 

Вооружённые ненавистью

 

 

    Вместо винтовок, пулемётов м пушек, которые в последнем рассмотрении не дали ничего, лидеры Антанты прибегнут к оружию слабых - ненависти. Ненависть является специями, которые делают тухлый или безвкусный политический стейк вполне съедобным.
  Союзные правительства начнут прибегать к любым воинственным воззваниям, шовинистическим тирадам, использовать каждую строку, изрыгнутую пропагандистами так, что каждый пехотинец, увязший в трясине или иностранное подкрепление, которое они будут стараться вовлечь в свой адский котёл, будут твёрдо убеждены в том, что делом чести и достоинства и их, и человечества, было сокрушить Германию, и что садист-кайзер, этот пресловутый карлик, гримасничающий под своим шлемом с плюмажем, будет сварен в масле.

    И до августа 1914-го пропагандистские наркоторговцы изображали немецкий народ как племя каннибалов. Даже Моррас, самый культурный французский политик своего времени, будет столь увлечён, чтобы обличить "врождённое варварство инстинктов плоти и крови" пруссаков, а Бергсон, выдающийся философ, откроет в "зверстве и цинизме Германии деградацию до варварского состояния". Клемансо напишет (Grandeur et misère d’une victoire, p. 334): "Я хочу верить, что однажды цивилизация поднимется против варварства и этого для меня достаточно, чтобы изъять немцев из мира, в котором уважают человеческое достоинство".     И добавит:

 

Невыносимое высокомерие немецкой аристократии, рабский гений учёных и интеллектуалов, жестокое тщеславие большинства крепких промышленных заправил, а также изобилие жестокой популярной литературы направлено на слом всех барьеров индивидуальности, а также международного достоинства. 


    Вильгельм II-й, о котором французский военный атташе в Берлине писал: "Я абсолютно уверен в то, что он - за мир", в каракулях того же Клемансо стал "образцом имперской деградации", а германская цивилизация "лишь процессом чудовищного роста". Подобные извержения являются типичными грубыми нонсенсами, которые употреблял самый интеллектуальный французский политик для описания немецкого народа:

 

113

 

Время от времени я входил в священную пещеру германской религии, которым является, как мы знаем, пивной сад. Огромный неф флегматичного народа, где среди душных запахов пива и табака и знакомого рокота национализма, поддержанного рёвом духового оркестра можно слышать возвышающийся до высшего напряжения немецкий голос: "Германия превыше всего!"
    Мужчины, женщины и дети, ошеломлённые перед божественной волей необузданной силы, наморщенные лбы, глаза, отсутствующие в мечте о бескрайнем, рты, перекошенные из-за интенсивности желания - большими глотками все они вкушают неземную надежду неведомого осуществления.


     Так в  двадцатом столетии лидер правительства Франции представлял себе Германию. но, несмотря на факт того, что "Германия превыше всего" - "Deutschland über alles", это ни в коем случае не означает того, что Германия возвышается над всем и каждым, а лишь над множественным зряшным регионализмом, который в предыдущем столетии столь часто противостоял объединению немецкой нации.
    Образованные люди знали об этом. Для Клемансо же самая важная европейская нация была лишь конгломератом фигляров, обжор и пьяниц, способных лишь к "вечному насилию изначально дикарских племён в целях грабежа любыми варварскими способами". (Clemenceau, p. 88). Когда в августе 1914-го началась война, эти жестокие насмешки следовало лишь довести до белого каления, а затем преобразовать в безудержную ненависть.

    Полковник Грэндмэйсон даже воскликнет: "позвольте нам зайти чересчур далеко, и тогда и этого будет мало". Были нарисованы апокалипсические картины немецкой мерзостности так, что каждый солдат должен был быть наверняка уверен, что воюет против высшего ужаса, против "дьявола". Кампания быстро перекинулась за границу и вызвала у всего мира жуткое негодование против Рейха и, прежде всего, обеспечила военный призыв иностранцев, который приведёт к славным нефранцузским смертям в Шампани, во Фландрии и Артуа.
    Одной из самых фантастических страшилок была история об отрубленных руках. Теперь уже ни один из сторонников Союзников 1914-1918-го не отважится извлечь эту побитую молью утку - столь агрументированно она была опровергнута. И всё же эта зловещая история обошла вокруг всего света.

    Согласно пропаганде Союзников, германцы отрубили руки у тысяч бельгийских детей. Описание этой мерзости добралось до самых дальних концов планеты и послужило главной причиной для вступления США в войну в 1917-м.
    В Италии в 1915-м в магазинах продавались церковные статуэтки бельгийской девочки с отрубленными кистями, протягивающей окровавленные обрубки рук к Богоматери: "Святая Дева, пусть руки отрастут снова!"

    Сам Бенито Муссолини однажды рассказал мне, как одна из самых влиятельных политических фигур, находящихся стороне Союзников, Эмиль Вандервельде, приводил ему этот аргумент, чтобы убедить его в правом деле Союзников и долге Италии к вступлению в войну. Привожу почти дословно, что фашистский лидер сказал мне в былые годы, когда он был на вершине своей славы:

 

Весной 1945-го, в одно прекрасное утро, повидаться со мной пришёл Эмиль Вандервельде, глава бельгийской социалистической партии и президент Второго интернационала. Его послали ко мне Союзники, как уже посылали Марселя Кашена, будущего главу французских коммунистов. Тогда мы были товарищами по партии. Я принял его. Он начал выкладывать свои аргументы в пользу участия Италии в войне на

 

114

стороне Союзников. Затем он стал рассказывать мне в мельчайших подробностях историю детей с их руками, отрубленными германцами. Это произвело на меня впечатление, и он понял это. "Муссолини" - сказал он мне, ухватив меня за пальто, - " Вы - честный человек. Неужели Вы действительно думаете, что мы можем позволить остаться таким жутким преступлениям безнаказанными и что у Вас нет обязательств для вступления в борьбу со страной, совершающей такие злодеяния?"
    Он остановился, посмотрел на меня, словно был распятый. Я на мгновение задумался. "Да, Вандервельде, то, что Вы сообщили мне - ужасно. Но скажите мне, Вандервельд, Вы были свидетелем хоть одного случая отрубания рук? Видели ли Вы хоть что-то? Знаете ли Вы хоть одного совершенно надёжного человека, который видел это?"

    Вандервельде вытянулся, весьма озадачившись. "Муссолини, Ваш вопрос меня удивляет. Это событие для меня столь очевидно, что я об этом даже не думал. Да, я не знаю ни об одном случае лично, это правда. Но их - тысячи.  Вы сами убедитесь, я пришлю Вам все материалы". Два месяца спустя Вандервельде снова появился в Италии. Похоже, что-то опять захватило его ум и он очень хотел поговорить со мной снова.

   "Муссолини, вы помните наш разговор об отрубленных руках. Я не хочу быть нечестным, ни пытаться обмануть Вас. Я повсюду опрашивал людей и ни один случай не подтвердился. Я считаю, что на меня повлияли. Но я не хочу, чтобы Вы думали, что я пытался, в свою очередь, повлиять на Вас. Теперь я убедился, что эта история безосновательна. Я должен предоставить Вам правду. Она здесь".
    Вандервельде был самой правильностью. Узнав, что был обманут, он отрёкся. Но он был одним из немногих подобных пропагандистов периода Первой Мировой Войны или периода после неё. Чудовищная клевета отравляла умы миллионов людей доброй воли. После войны у историков Союзников было несколько десятилетий для того, чтобы повторить на научной основе исследование Вандервельде. Никто не нашёл ни единого дитя, бельгийского или какого-либо другого, кому бы отрубили руки германцы.

    Как и после поражения Германии в 1918-м ни один искалеченный юнец не был представлен миру! Ни одни. Полная ложь. Часто говорят, что нет дыма без огня. Там не было никакого огня и даже дыма. Клевета была полностью сфабрикованной и оппонент был запятнан и подвергнут ненависти с наивысшим пропагандистским мастерством.
    С тех пор были и другие примеры подобной пропаганды злодеяний, но все они остаются классическим случаем тотальной, безмерной лжи, распространённой по всему миру, очернившей народ на многие годы.


    Была ещё история с леденцами. Если верить пропаганде Союзников, в 1914-м германцы повсюду раздавали отравленные леденцы, словно были скорее кулинарами, чем солдатами. В 1940-м этот антигерманский миф послужит ещё раз. В мае 1940-го "Фигаро", самая ответственная газета во Франции, приведёт на своей первой странице даже точные размеры отравленных леденцов (17 на 17 на 5 мм).
     Будьте уверены, что ни один из этих знаменитых леденцов даже не появился ни на столе "Фигаро",

 

115

ни где-то ещё. Это была особенно идиотская история. Трудно даже представить, как этот отравленный леденец помог бы немцам в их наступлениях 1940-го или 1941-го. Эти сфабрикованные леденцы, сотни тысяч раз фигурировавшие во французской и мировой прессе, нанесли Германии урон больший, чем миллион снарядов.
    Подавляющее большинство людей наивны и верят всему, что печатается чёрным по белому. Эти истории всё повторялись и повторялись до отвращения. Они стали массовой галлюцинацией. Почти всегда их слушатели были потрясены и полностью убеждены ими. Пропаганда Союзников ужасала своим цинизмом, своей безграничной эксплуатацией лжи столь ужасающей, что в нормальное время ей бы никогда не поверили.

    Обманутые люди позволяли себя дурачить этой ложью, как и всей остальной. Полностью сбитые с толку такой неподражаемой ложью, миллионы наивных людей попали в ловушку ненависти. В молодости я полностью верил этой лжи, как верил и в историческую ложь об исключительной ответственности германцев за Великую войну.
    С другой стороны, панславистские провокаторы и жулики типа Пуанкаре были для нас героями, сравнимыми с героическими благородными рыцарями. От Парижа и Брюсселя, вплоть до маленькой деревушки в Бельгии или во Франции мы были охвачены этой лживой пропагандой. Она была столь интенсивной, что не верить в неё было невозможно. Германцы были чудовищами - это стало догмой.

    И всё же те из нас, которые оказались в оккупированных областях, так сказать, в креслах первого ряда, видели немцев с близкого расстояния. Они были очень обходительны и в основном нежны к детям. Несомненно, что при этом они думали о своих собственных детях.

    Особенно мне запомнилось Рождество 1917-го. Германские офицеры реквизировали все большие комнаты в доме, в котором я родился. Нам, семерым детям, пришлось переехать в мансарду, под крышу. Для нас, маленьких христиан, рождество означало сцену Рождения, представленную яслями.
    Естественно, мы были заинтригованы проходом через большой семейный зал, где офицер установил ёлку. Он был маленьким, полным человеком, круглым, как бочонок из пивоварни моих родителей. Подглядывая через замочную скважину в комнату немца, мы видели дерево, украшенное звёздами, цветными лампочками и пакетами.

    Рождественским вечером офицер впервые за шесть месяцев несколько раз легонько постучал в дверь нашей жилой комнаты. Он церемонно обратился к нашей матери: "Мадам, Это Рождество, и я сделал несколько маленьких подарков Вашим детям. Вы позволите им войти и взять их с дерева?
    Мать была очень польщена. Она говорила по-немецки и не хотела огорчать иностранца. Тем не менее, она торжественно заявила: "Монсиньёр, Вы прекрасно знаете, что наши страны являются врагами. Пожалуйста, поймите то, что наши дети, скорее всего, не могут принимать подарки от врага".

    Бедный мужчина сделал небольшой вежливый поклон и удалился. Мы, мальцы, которые видели весь этот мираж через замочную скважину, были сокрушены. Так обстояли дела - в отношения с врагом не вступал никто, даже если ему, как моей младшей сестре Сюзанне, было лишь шесть лет!

* * *
 

Чем дольше шла война, тем больше на нас влияла

 

116

всемирная волна ненависти. Мы верили любой истории. Мы жаждали верить. За несколько лет эти неправдоподобные злодеяния оставили на мне отметину, даже несмотря на то, что я учился в университете, когда самый простой экзамен по истории должен был меня просвещать.
    Ложь о злодеяниях пропитала наш мозг. Даже много лет после смерти Вильгельма II-го большой плакат на двери моих родителей продолжал заявлять: "Ничего от немцев, ничего - немцам". Однажды я сам неожиданно убедился в подлинности подобных сантиментов. В 1919-м мой отец заказал несколько новых бочек, чтобы заменить медное оборудование на своей пивоварне, которое могло быть обращено германцами в боеприпасы.

    Изготовленных, естественно, не германцами - этими монстрами, которые отрубали руки и отравляли леденцы, а нашими Союзниками, добрыми британцами. Однажды они прибыли, и всё местное население сопровождало фургоны, перевозящие огромные цистерны, которые были украшены лентами. Из любопытства, подстрекаемый удивлением их размером, я гордо их осматривал, пока не обнаружил на металле большую надпись, которая меня ошеломила: "Сделано в Германии".
    Не столь наивные, как остальные, наши доблестные британские союзники ради хороших комиссионных обманули нас, поставив оборудование, изготовленное этими отвратительными, презренными германцами, о которых мы думали, что они навсегда изгнаны из рода человеческого. Несомненно, что британцы никогда не испытывали стеснения, убеждая в наличии отдельных рук бельгийских детей или в убийственных леденцах.

    Эти леденящие кровь легенды множились за счёт других, самых разнообразных. Ещё одной, потрясшей восприятие мира,  была легенда о бельгийских снайперах. Не вызывает сомнений то, что германцы  вели тотальную войну. В те дни войны велись именно так,  в военных манерах того века. Если солдат обстреливали деревенские жители, деревня платила за это. Дома поджигались. Предполагаемые гражданские агрессоры - нарушители правил ведения боевых действий того времени - отлавливались и часто уничтожались.
    Британцы в своих кампаниях в Индии действовали не менее оперативно, не отставали ни американцы в их марше на запад, ни французы в кампании Наполеона в Испании, если судить по зверствам, запечатлённым Гойя. В ходе своего броска через Бельгию в августе 1914-го германцы, несомненно, убили некоторое количество гражданских, которые не были обязательно невиновны или обязательно виновны. Вынесение приговоров происходило на месте, сгоряча.

    Германцы объясняли, что когда они попадали в засаду гражданских, им просто приходилось противостоять им с требуемой жёсткостью. Для меня, восьмилетнего мальца, один случай был особенно очевидным. В моём маленьком городке Бульон наш сосед, вооружённый винтовкой, устроил засаду на вершине высокой ели, стоявшей возле главной дороги, и начал стрелять по германцам, как только они оказались на виду.
    Три дня спустя двое других жителей Бульона обстреляли вражеских солдат. Поэтому в Бельгии были случаи со снайперами, по крайней мере эти два. Но говорить об этом означало настоящее предательство.

    В августе 1914-го было необходимо утверждать о том, что ни один гражданский не открывал огонь из засады. Бельгийский народ не участвовал в снайперской войне, не стрелял ни в единого наступающего германца. И в этом случае осуждение принимало догматический характер. "Легенда о снайперах" - таков был заголовок тяжеленной книги

 

117

продававшейся в Бельгии после войны.

    Истории о массовых убийствах германцами совершенно невинных мирных жителей стала ещё одним международным жупелом пропаганды Союзников. Она привела официальных немцев, возмущённых этими обвинениями, к простой идее, чтобы восстановить справедливость. Одним из них был барон ван дер Ланкен, дипломат и личность, хорошо известная в парижском обществе до 1914-го.
    До него никто не додумался об использовании имевшихся записей, - немцев, которые были ранены. В военных госпиталях у каждого раненого была карта, в которой отмечался характер его ран. Ван дер Ланкен провёл исчерпывающее исследование всех карт немцев, раненых не пулями или шрапнелью, а дробью! Всё встало на свои места.

    Те немцы, которые были ранены, словно дичь, картечью, не могли быть подстрелены бельгийскими или британскими солдатами; кто-то палил в них из ружей, предназначенных для воскресной охоты. Отсюда и контрмеры - разорение нескольких деревень и городков, жители которых опрометчиво стреляли в германцев в нарушение международных законов.
    Гаагская конвенция была совершенно недвусмысленна: только тем солдатам, которых можно было опознать, как таковых, было разрешено держать оружие. Гражданские лица из боевых действий исключались, если только они не носили униформу или, по крайней мере, различимые и совершенно очевидные знаки. В противном случае применение оружия было и является достаточным основанием для казни.

    Была в Бельгии и ещё одна категория импровизированных комбатантов, не авторизованных международными соглашениями: гражданская оборона. Последняя организовывалась в городскую милицию, которой было запрещено принимать участие в боевых действиях. Этот оперативный запрет был наложен на них 4 августа 1914-го, в первый день войны.
    Некоторые из них не подчинились и, вооружённые своими старыми служебными винтовками, тут и там палили в оккупантов, провоцируя кровавые репрессии. Газета той местной охраны имела провокационное название: "Le Franc-Tireur " - "Снайпер". Но снайпер автоматически помещал себя вне международного закона, если не был членом военной части, предусмотренной законом на случай войны.

    Так было и в 1940-1945-м, когда немцев много раз убивали в Бельгии, Голландии и во Франции члены "сопротивления" - люди, выглядящие как мирные жители, неотличимые от местного населения, которые исчезали сразу же после удара. Такие нападения лежали вне поля международной юстиции.
    Когда эти безответственные люди совершали  их, за эти незаконные акты часто платили местные жители, остававшиеся на месте нападавших, которые исчезали. Настоящим виновным при этом является несолдат, который стреляет, ранит и убивает, а не солдат, который предпринимает необходимые репрессии. Так обстояло дело в отношении гражданских лиц, убитых в Бельгии в 1914-м.

    В ходе Первой Мировой Войны в ход шла любая вообразимая история, способная вызвать ненависть. Германцы были столь варварскими, что (о ужас!) умышленно вырубали яблони по всей Франции. Обвинение было совершенно смехотворным, но несколько деревьев, на которые убавились сады Франции или несколько яблок, исчезнувших с прилавка торговца фруктами, вызвали истерическую кампанию с ревебрациями, слышимыми на коралловых рифах

 

118

Австралии и глетчерах Гренландии. Какие мотивы были у Германцев лишать французов некоторого количества яблочной кислятины? Если речь шла о зерне или скоте - тогда может быть; после перемирия 1918-го Союзники не испытывали угрызений совести, реквизируя продовольствие, включая стада скота, из голодающей Германии, которой они задолго установили жесточайшую из блокад.
    Но яблоки? Истории уничтоженных садов беспочвенны. Германцы, конечно, повсеместно срубали деревья, которые мешали им вести артиллерийский огонь. Армии всего мира делают то же самое. В Ливане, в январе 1983-го, через месяц после прекращения военных действий, Израиль всё ещё вырубал тополиные рощи, которые образовывали заслон к югу от Бейрута, ограничивая поле зрения на подходе к аэропорту.

    Так же действовали и германцы, совершая тяжкие преступления, срубая некоторые деревья, заграждающие им путь. Это - не вопрос. Несколько яблок, которые французы не дали куснуть миру, стали ещё одним видом оружия в арсенале пропаганды Союзников. Со времён Адама и Евы история с яблоками никогда не вызывала такого гевалта.

* * *
 

    Нельзя, конечно сказать, что там не было немцев, склонных к насилию. Во всех странах есть дикари; человечество - не сонм ангелов. Французы, бельгийцы, британцы, американцы тоже включали садистов, которые совершали преступления столь же часто, а иногда и чаще, чем побеждённые германцы. Разница лишь в том, что победители выходили из переделок героями и, вместо того, чтобы получать смертные приговоры, пожинали награды, повышения и щедрые пенсии.
    Через три четверти века после Первой Мировой Войны обвинения в отрубании рук, убитых гражданских, уничтоженных яблоневых садах, наделавшие в своё время столько шума, кажутся сегодня почти незначительными. Что они значат рядом не с легендами, а с фактами, с которыми мир столкнулся по прошествии времени?

    С такими фактами, как чудовищные бомбардировки Гамбурга и Дрездена и подобные им, бомбардировки немецких городов во время .второй Мировой Войны, в результате которых были обуглены сотни тысяч беззащитных граждан. Или с атомной бомбардировкой мирного населения Японии, которое желало лишь капитуляции.

    Каждый раз целью была ненависть и контрненависть - особенно важнейшая цель в 1914-м. В августе-месяце были все основания для прекращения войны и было необходимо держать усталых и отчаявшихся людей   в исступленном состоянии. Ненависть, оружие номер один, воспламеняло человеческие мозги.
    Что с того, что в леденящих кровь историях не было ни слова правды?. Пропаганда держала немцев в потоке ненависти: это было единственной целью. И через три четверти века всё ещё катятся волны антинемецкой ненависти. Не то, чтобы люди всё ещё говорят об отрубленных руках; большинство людей даже не слышало эту историю.

    Молодёжь смотрит на вас с изумлением и даже с подозрением, когда вы рассказываете им об этом. Истории о снайперах и яблонях даже не помнят. Некоторые люди помнят, что Бельгия, столь часто насилуемая за свою историю, снова насиловалась германцами в их безумном броске на Париж. Отдельные, вызывавшие ненависть, истории потеряли свою прежнюю живость, но тёмное и глубокое отвращение к немцам, закравшееся в умы миллионов, живёт по сей день. Они ненавидят немцев безосновательно.

 

119

Они признают, что немцы являются первыми в сферах производства и бизнеса; они дали цивилизации Гёте, Шиллера, Дюрера, Канта, Ницше и Вагнера. Но для миллионов не-немцев немцы - звери, способные на всё. Это окончательное суждение, порождённое выдуманными ужасами, адресованными немцам в 1914-м, остаётся в подсознании общества.
     И, если представится случай, эта ментальность возродится, что мы видели в 1940-1945-м. Идёт ли речь о газовых камерах, в которых, если верить цифрам обвинителей, жертвы должны были вжиматься друг в друга по тридцать две на квадратный метр двадцать четыре часа в день; либо о печах крематориев, которые, для того, чтобы сжечь приписываемое пропагандой количество тел, должны работать на полную мощность в 2050-м и даже в 2080-м.

    Если дело обстоит в том, чтобы очернить немцев, никакой проверки не требуется. Любое свидетельство, хоть от лжеца, жулика, мошенника, либо вырванное от обвиняемого под пытками, проглатывалось с восторгом. Заранее было решено, что немцы не могут быть никем, кроме жутких головорезов.
    Великое множество людей всё ещё неосознанно распространяют старые комплексы, порождённые фокусами-покусами 1914-го, принимая всё на веру, как бы оно ни было неправдоподобно, неразумно и даже гротескно, ничего не взвешивая и не изучая. "Эти немцы - чудовища!" - думают они. этот вопрос решён.

* * *
 

    Странным является то, что эта ненависть к немцам - уникальна. С 1789-го французские правительства далеко превзошли немцев в терроре.

    Наполеон отправлял жителей оккупированных стран не в рабочие лагеря, а в гекатомбы своих последующих кампаний (в одной Бельгии было насильно призвано 196 000 солдат). В Испании французская армия совершала ужасные преступления. Но не культивируется никаких воспоминаний, принижающих французскую нацию. То же самое - и с британским истэблишментом, который умыл весь мир кровью в ходе подчинения своих колоний и даже произвёл полное уничтожение народа посредством массовых убийств тасманийцев.

    То же самое справедливо и для американских политиков, которые взяли половину Мексики под дулом пистолета и поработили миллионы чёрных, с ужасающей жестокостью уничтоживших сотни тысяч японцев в Хиросиме и Нагасаки. Если бы Трумэн и его сообщники приняли капитуляцию Японии, а не требовали "безоговорочной капитуляции", все эти жизни можно было сберечь. Когда речь идёт о не-немцах, такие убийства являются лишь несчастьями войны.
    О них через несколько десятилетий забывают, как о сводках новостей. Но с немцев их ярмо "военных преступлений", истинных или вымышленных, не спадает никогда. Грехи Германии, реальные или вымышленные, публикуются до конца времён.

    Настойчивость этой ненависти демонстрирует силу и неистовство, с которым общественное мнение отравлялось правительствами Союзников с 1914-го по 1918-й,

 

120

чтобы выгнать их народы из домов на войну и набрать максимум пушечного мяса за границей. И, сообразно масштабу, с которым общество в странах Союзников сбивалось с толку, были неумолимо установлены политические и моральные основания Версальского Договора 1919-го.

    Изъятием или фабрикацией дипломатических документов царская бюрократия уничтожила или подделала около восьми процентов документов, относящихся к периоду с 1914-го по 1917-й, а лидеры Союзников убедили мир в том, что в войне 1914-1917-го виновны исключительно мерзкие немцы.
    После одного дня подсчётов в Версале, 28 июня 1919-го, варварские немцы оказались обязанными платить полную цену за вменённую им монопольную ответственность за войну. Версальский Договор 1919-го, в том же духе, что и война, станет Договором Мести за германские преступления, за которые не могло быть никакого, соразмерного их чудовищности, наказания.

* * *


    Но дорога к Версалю будет долгой и кровавой. В конце 1914-го года на грязных, заснеженных европейских фронтах, миллионы мужчин, измотанных страданием, уже не имели даже сил представить, как будут вытаскивать себя из грязи, в которой трупы их врагов и товарищей будут гнить десятками и сотнями тысяч.
    Но если руководители этой бойни намеревались продолжить войну любой ценой, им было необходимо обеспечить чудовищное количество сырья, запастись которым до войны никому не приходило в голову, так как война определённо должна была быть скоротечной.

    Но прежде всего было необходимо добыть миллионы новых солдат, малой ценой или задаром, не важно, где и как, в Европе или вне Европы, не обращая внимания на мнения мужчин, их свободу, их жизнь.

    С 1915-го, с аукциона будут проданы многие люди, обречённые этой работорговлей. В это безумие будут вовлечены двадцать семь стран, уверенные в том, что их дело правое. Во имя Правого Дела 23 миллиона было изувечено; с 1915-го по 1918-й восемь миллионов мертвецов будут как попало лежать, закатанные в отвратительную грязь на протяжении от Изера до горы Синай.

    Призыв к доброй воле обратился заготовкой фуража для пушек. В войну втянется сначала Турция, а затем Италия.

 

 

 

21 Глава

 

Разгром на Дарданеллах

 

    Русские панслависты, в гораздо большем отчаянии, чем остальные, первыми начали требовать вмешательства Италии. Несмотря на слабость Австро-Венгрии, российская армия не смогла её разгромить. Лишь создание в 1915-м на северной оконечности Италии нового фронта смогло обеспечить царскому режиму условия для некоторого облегчения.
    Если бы вторжение итальянцев состоялось, часть австрийских войск была бы немедленно переведена с восточного фронта на новый фронт в Тироле. Это означало бы то, что русских и сербов встретили бы сотни тысяч превосходных бойцов. "Правые" ничего не могли противопоставить этим планам. Италии никто не угрожал.

    С другой стороны, чем позднее Италия втянется в европейский конфликт, тем в меньшее число смертей обойдётся ей это приключение. Но панслависты не могли ждать, что видно из поразительных замечаний, которыми Великий Князь Николай накачивал посла Палеолога с передачей Пуанкаре в конце 1914-го, лишь через несколько месяцев после начала войны.

    Предупреждение Великого Князя было резким, как удар сабли: "Я должен поговорить с Вами о серьезных проблемах. Теперь я говорю с Вами не как Великий Князь Николай, а как русский генерал. Я обязан сказать Вам, что немедленная кооперация Италии и Румынии является насущной необходимостью".     Главный поджигатель войны июля 1914-го добавил:"Я повторяю и подчёркиваю: неоценимого значения".
     В распоряжении российского правительства было на полмиллиона солдат больше, чем у Австрии и Германии, вместе взятых. Однажды у царского режима будет вдвое больше. В конце января 1915-го он имел 1 843 030 солдат против 1071 000 германских и австрийских сил, вместе взятых. Но уже тогда российские лидеры чувствовали, как почва уходит из-под ног. Ослабить австро-германское давление было совершенно необходимо. Иначе, несмотря на резвое вступление войну, Россия могла проиграть её.

***

    Ситуация западных союзников была более, чем гибельной. Несмотря на ценную победу на Марне, которая представляла собой не более, чем

 

121

возврат важнейшего участка территории, французское главнокомандование настаивало в своём желании в разгар зимы вернуться к наступательной тактике. 16 декабря 1914-го оно попыталось прорвать линию фронта германцев в Артуа, но нигде не смогло даже вклиниться.  С 20 декабря по 30 января 1915-го оно атаковало снова, на этот раз в Шампани.

    Повторное поражение. С 16 февраля до 16 марта 1915-го атаки возобновились. Третье поражение. Мизерная территория, отвратительно сырая. Продвижение вперёд невозможно. Артиллерия била неточно: в нескольких случаях французские орудия обстреляли французскую пехоту.
    Никакого продвижения  и ужасная бойня на германских проволочных заграждениях, которые оказались непроходимыми. И всё же урок этой тройной бойни не возымел эффекта. В мае и июне 1915-го французские, английские и даже канадские войска снова были отправлены на бойню.

    Максимальная отвоёванная территория составит один километр в одном месте и четыре - в другом. В сентябре 1915-го британцы и французы потеряют её в пятый раз менее, чем за десять месяцев. Тогда командование удвоило ставки, организовав два наступления одновременно: в Артуа и в Шампани.
    Кредо Жофрея того периода: "Не давать врагу ни отдыха, ни передышки до самой победы". Но, как он признал королю Бельгии: "Это может получиться, а может и нет". Этого не получилось. Британское командование рассчитывало на победу благодаря новому оружию - отравляющему газу. Но ветер был неблагоприятным, и газом обдало их же войска.

    В Артуа оказалось невозможным перейти даже самую первую реку - Сочи. В Шампани германцы предусмотрительно отошли, закрепившись в четырёх километрах к тылу на второй линии позиций. Французы двенадцать дней бились головой о стену. В конце им пришлось прекратить свои бесполезные атаки и снова окопаться.
    "Любой ценой" - сказал Жофрей. Им назвали цену: 400 000 убитыми и пленными и миллион раненых или эвакуированных по болезни. Британские потери были пропорциональны. Фронт стал смертельной ловушкой. Была нужна другая политика: под тем или иным предлогом создать добавочные фронты, на которых новые зарубежные армии примут тяжесть удара вместо французской и британской.

    Томми и пуалю в течение нескольких месяцев были обескровлены несколько раз подряд и были на гране полного истощения, могущего привести к фатальным последствиям.

* * *

    Здесь российские и англо-французские политические интересы начали совпадали. Уговорить Италию стало делом первостепенной важности. Итальянский фронт станет предохранительным клапаном, Италия явится источником нескольких миллионов новых солдат, которые, как магнитом, оттянут вражеские силы к Тиролю и Адриатике.
    Поддержка Италии была ещё более необходимой из-за усиления Германии Турцией. Собственно говоря, турки вступили в войну 29 октября 1914-го против расширения царских владений. Ещё до объявления войны Британией 4 августа 1914-го, двум германским современным крейсерам - Гобену и Бреслау, удалось, подробно двум летучим рыбам, проворно прошмыгнуть через проливы и миновать Константинополь. Ещё за несколько дней до этого они находились посреди Средиземноморья. В ходе этой сенсационной

 

123

одиссеи им удалось ускользнуть от преследовавших их Союзников, блеснув своим преимуществом в скорости. С тех пор они заперли русский флот, не допуская экспорта Россией пшеницы и получения ей военной техники. 29 августа 1914-го они дерзко обстреляли Севастополь, Одессу и Новороссийск. Для Германии было особенно важно то, что после вступления Турции в войну значительные российские силы будут отведены на Кавказ и останутся там.
    Ещё одно важное соображение: турки - мусульмане, а их султан - духовный лидер Ислама. Турки могли всколыхнуть исламские государства, находящиеся под контролем Британии и побудить их к бунту. К тому времени Турция расширилась почти до Суэцкого канала: её армия вполне могла дойти до него и перерезать жизненно важную артерию Британской Империи.

 ***

   Союзники, осознавая эту угрозу, с августа 1914-го делали всё, чтобы расстроить эти планы Германии. Британцы и французы радостно пошли на колоссальные уступки туркам во Фракии и на Эгейском море, чтобы привлечь их на свою сторону или хотя бы обеспечить их нейтралитет.
Но 1 августа 1914-го русские начали боевые действия, причём именно для того, чтобы завоевать Константинополь. Таким образом, российские экспансионисты не только не боялись войны на стороне Союзников против турок - они жаждали этого. Так англо-франко-турецкие отношения начали складываться прямо противоположно намерениям первых.

    Сазонов ответил англо-французским переговорщикам, что в данных переговорах он хочет лишь "выиграть некоторое время, не делая каких-либо к чему-либо обязывающих заявлений". Британия, озабоченная обеспечением альянса с Турцией, зашла столь далеко, что предложила гарантии целостности её территории - несмотря на то, что её столица - Константинополь, была для панславистов целью номер один.
    Тем не менее, в то же самое время, с лицемерием, соответствующим вековому двуличию британского истэблишмента, он в чрезвычайной секретности информировал русских о том, что "гарантии действуют лишь для военного периода" и что Россия "всегда может после заключения всеобщего мирного соглашения решить вопрос проливов в собственных интересах". (Renouvin, La Crise européenne, p. 263).

    Русские, зная британцев и чувствуя подвох, потребовали письменного подтверждения неограниченного срока действия, что положило конец этим двуличным переговорам. Дискуссия длилась не дольше, чем можно было пересечь Босфор. Она была заранее бесплодной: англо-французские и российские цели были прямо противоположными. В её итоге выигрывала лишь Германия.
    Панслависты, интересы которых не пострадали в результате начатой коварным британским истэблишментом игры, оказались не в лучшем положении: теперь у них был ещё один фронт прямо посреди Кавказа. Это сделало для них ещё более необходимым для ослабления новой угрозы создание нового союзного фронта в Италии или Румынии.

* * *

    Осенью 1914-го японцы смогли обеспечить Союзникам средство для компенсации их неудачи с турками; 23 августа 1914-го

 

124

японцы объявили войну Германии с другой стороны глобуса. Внутренние дрязги европейцев были для Японии не значимее новостей от чёрта на куличках. Единственной целью этой войны им представлялся захват беззащитных владений Германии посреди Тихого океана и на Дальнем Востоке, в частности важной военной базы Цзяочжоувань в провинции Шантунг Китая.
    Германцы, увязнув в Европе, были неспособны защитить дальневосточные владения, расположенные в десяти тысячах километров от Берлина - в конце августа их жизни были поставлены на кон в Шато-Тьерри на Марне. 7 ноября 1914-го горстке немцев, защищавших Шантунг, пришлось капитулировать. Одновременно японцы захватили порт Циндао.

    Союзники, особенно французы, наивно полагали, что японцы, без особых усилий наполнившие свои карманы, немедленно побегут на запад, как отважные "рыцари на стороне Правды". На удивление простодушно французские и британские лидеры попросили японцев сформировать для этих целей экспедиционные силы из трёх или четырёх армейских корпусов.
    Это добавило бы на европейских фронтах сотни тысяч японских солдат. "Мы не должны пренебрегать никакими способами" - заявил французский министр Делькассе. Фактически, японцев не будет в Париже и через сорок лет, после двух мировых войн. Их оружием станут автомобили, камеры и видеокассеты.

    Нота японцев тактично информировала Союзников, что кроме какой-либо символической миссии не намерены принимать участие в зарубежных конфликтах, о причинах которых им ничего не известно, так как её войска приданы их родной территории. Французские политики просто были не в состоянии этого понять. Японский премьер-министр был вынужден объяснить им это вторично: "Какая нужда у Японии в отправке  войск в Европу, если у неё нет там прямых интересов?"

***

    Именно Черчилль, мечтательный до сумасбродства, приглядывал новые театры военных действий. Он уже мечтал о высадке в Шлезвиге, затем на Адриатике возле Полы. Теперь он остановил свой взгляд на другой оконечности Европы - Дарданеллах. Там представлялся способ наказать турок, не поддавшихся на обещания британцев и отдавших предпочтение этим германским болванам.
    Германцы были в последние годы в самых лучших отношениях с Блистательной Портой. До войны они строили железною дорогу, предназначенную для сообщения между Германией и Багдадом. Благодаря этой железной дороге Турция открыла свою территорию для европейской торговли. В свою очередь, промышленники Германии получили рудники и нефтяные концессии по обе стороны азиатской железной дороги.

    Оставалось построить лишь девятьсот километров линии, чтобы Берлин получил доступ к Персидскому Заливу. Для британских банкиров вторжение Германии на Ближний Восток было недопустимо. Залив принадлежал им. Бросок британской армии на турок ликвидировал бы конкурентов и застраховал бы их нефтяную монополию, которая в 1914-м была столь же британской, как виски - шотландским.
    И, наконец, форсирование Проливов позволило бы им встретиться с русскими. "Трудно представить себе более многообещающую операцию" - пророчествовал Бальфур. Черчилль, первый лорд Адмиралтейства, был столь уверен во взятии Константинополя - подобно оттоманам в 1453-м, что предложил

 

125

назвать свои экспедиционные силы "Константинопольскими Экспедиционными Силами". 28 января 1915-го британское правительство ратифицировало соответствующий план. Однако, это вызвало ропот в верхах. Лорд Фишер, его помощник, считал, что без помощи греков, которые держались за свой нейтралитет, операция будет крупнейшим провалом. Но втягивание греков в операцию означало допустить их до Константинополя, который они стремились завоевать не менее, чем российские панслависты.

    Это бы означало риск того, что "архонт" (как во времена Византийской империи) усядется вместо царя. Георг V пообещал город своему петербургскому кузену, который был явно настроен стать новым Василиском. Поэтому было необходимо на время избавиться от греков. Но было ещё одно затруднение.
    Генералы Союзников, чьи силы понесли на французском фронте страшный урон, отказывались предоставлять какие-либо свежие силы. Черчилль, который попросил бы Всевышнего с его небесного престола, если бы счёл его недостаточно решительным, не был ни грамма озабочен такими мелочами. Он  не проконсультировался ни с Жофреем, ни с кем из французов вообще, враждебность которых к своему плану была ему известна.

    Он решил, что сможет вскрыть Мраморное море силами одного своего флота. Турецкий форт в горлышке Пролива? Артиллерия пятидесяти крейсеров и линкоров Черчилля разнесёт его на куски. Пролив?  Его драги вычистят его, как плавательный бассейн.

    Французский флот тоже примет участие в этом большом морском пикнике. Лишь русские, везде чующие греков, в глубине души не верящие в этот британский план, отказывались присоединиться. И всё же, награда им была обещана и они более, чем кто-либо, были заинтересованы в успехе проекта.
    Черчилль испускал такой энтузиазм, что лорд Китченер, хотя и не был убеждён, наконец, как и все согласился, но со странной оговоркой: "Одним из достоинств плана является то, что если он не оправдает ожиданий, всегда можно будет прервать нападение". Черчилль, с сигарой в кулаке, как Патрокл с копьём, 18 марта 1915-го протрубил сигнал к действию.

    Превосходный британский флот под командованием адмирала Кардена, усиленный французскими кораблями, выстроился в линию у входа в Пролив. Турецкие батареи, замаскированные на ближайших холмах, быстро смолкли. Однако, германские советники турок составили очень хороший оборонительный план.
    Берега были изобиловали ловушками, а воды - минами. Линкоры союзников подрывались на них один за другим, и каждый уносил с собой на дно тысячу-другую моряков. Прорыв оказался невозможным. Это был Трафальгар наоборот. Бомбардировка продолжалась в течение пяти суток. Часть турецких батарей была уничтожена, но так как у экспедиции не было сухопутных сил сопровождения, она не принесла успеха.

    Германские и турецкие потери были незначительны - всего около 200 человек, в то время как во всех направлениях были размётаны тела тысяч моряков Союзников, плавающие в сверкающем море, как буйки. Без наземных сил пройти через пролив было бессмысленно. Каждая попытка означала отправку крейсеров и эсминцев на дно, превосходные команды которых перед гибелью вытягивались по стойке "смирно".

    Черчилль проявил себя никем иным, как хвастуном и могильщиков английских и шотландских моряков. Было необходимо отступление, несмотря на его трудность и болезненность. Треть

 

126

людей экспедиции и часть боевых судов Его Величества в беспорядке навечно упокоились на дне Дарданелл.

    Бедствие, причинённое несколькими германцами и турками флоту Британии, владычицы морей, было непереносимо для её, Владычицы морей, гордости. Следовало ответить. То, чего не хватало, так это поддержки сухопутных сил. Поэтому, несмотря на обещания Черчилля о том, что один флот сможет очистить море, был сформирован экспедиционный корпус с задачей пригвоздить турок вдоль Дарданелл.
    Как всегда у Черчилля, это началось импровизированным образом. Тщательная подготовка комбинированного контингента проведена не была. Тридцать тысяч мужчин были десантированы в беспорядке, и пригвоздили именно их, а не турок, которыми мастерски управляли германские тактики.

    Несчастные французские и английские солдаты умирали на берегах от жажды, пуль, снарядов и, наконец, от тифа. Их следовало усилить: несколько свежих дивизий были десантированы на жгучий песок у подножия вражеских укреплений, где они в свою очередь были растерзаны огнём, вёдшимся под большими углами.

    Лондонские генералы и адмиралы перекидывались обвинениями. Произошёл правительственный кризис. Солдаты Союзников в Проливе были на грани гибели, и к ним по частям отправляли всё новые дивизии. На пляж были брошены тысячи австралийцев. Как у французов и бельгийцев в Арденнах в августе 1914-го, у них не было даже карт. Не было госпитальных судов, хотя под жгучим солнцем без провизии и припасов умирала целая армия.
    Войска высаживались снова и снова, лишь затем, чтобы каждый раз подвергнуться децимации. Около полумиллиона мужчин проследовали один за другим на этот адский берег: там были убиты или ранены 145 000 человек. Уцелевшие, удручённые до крайней степени, могли оказаться в любой момент сброшенными в море германцами и турками.

    В Лондоне было даже решено развернуть и отозвать спасательные конвои, включая перевозящие зимнюю одежду. Через три недели на несчастных обрушившись холод и снег: две тысячи человек умерло от холода, пять тысяч обморозило ноги. Ещё одно бедствие для Союзников после Соммы, Артуа и Шампани, теперь уже в 1915-м.

    Черчилль вывел себя из-под удара, послав сам себя со штабной миссией во Францию, где выдержал лишь шесть месяцев. Что же до экспедиционных сил, то вернуть с Дарданелл разгромленные войска, среди которых свирепствовал тиф, и которые превратились в скелеты, было просто невозможно. Каждый хотел спасти свою задницу.
    Спасением стали Салоники, большой греческий порт, потому и нейтральный. Официально британцы вступили в войну 4 августа 1914-го, из-за нарушения нейтралитета Бельгии. Греция в 1915-м была нейтральной, как и Бельгия год назад. Однако, и она, в свою очередь, была подвергнута насилию. Такой была "война за Правое Дело".

    В августе 1915-го, несмотря на протесты короля Греции, Константина I-го, союзники высадились со своими винтовками, артиллерией и умирающими в "нейтральных" доках Салоников.