На главную

Леон Дегрель. Гитлер: Рождённый в Версале. + 25-27 главы
(развернуть страницу во весь экран)

Глава 25

Бойня затягивается

 

    Между тем, гигантская гекатомба 1915-го на полях сражений Западной Европы оказалась недостаточно эффективной. Европейцы собирались исправить это ещё более глупым, чем когда-либо, взаимным убийством. В 1916-м под Верденом, кроме миллиона раненых, 336 000 германцев были убиты, как и 362 000 французов. Каждая сторона обескровила другую. Лишь за один день 21 февраля 1916-го артиллерия выпустила более миллиона снарядов, заживо похоронив тысячи солдат. Вдоль линии фронта не было ни одной пяди земли, которую нужно было пахать.  Никто не утруждал себя забирать оружие у мужчин, похороненных стоя. Остались фотографии; кто-то брёл куда-то.

    Этим "куда-то" было Артуа, где каждый командир хотел записать атаку на свой счёт. У Фалькенхайна была своя атака под Верденом. Почти в то же самое время Жофрей готовил свою собственную атаку на Сомме. Он знал, что только похоронив врага под сотней тысяч снарядов, можно пройти через то, что останется, если что-либо и останется.
    Фронт в тылу приносил беспрецедентные жертвы. Вьетнамские и китайские машинисты работали до упаду. К первому июля 1916-го горны протрубили о наступающей победе. Артиллерийский огонь превзошёл всё, виданное доселе: орудия вели огонь на расстоянии восемнадцати метров одно от другого.

    Это была стальная лавина, приведшая к бесконечным рядам крестов на кладбищах. Истекнув кровью под Верденом, французы были вынуждены уменьшить свою расточительность в расходовании человеческих жизней. Сначала Жофрей рассчитывал на начало наступления силами 42 дивизий. В марте их число оказалось необходимым снизить до 36, в мае - до 32.
    И даже тогда среди них было огромное количество выходцев из колоний. С другой стороны, свой контингент усилили британцы: 26 дивизий.

    На протяжении тридцати километров были разбросаны сотни орудий и тысячи истощённых людей. В течение шести дней артиллерия вела по германцам огонь на уничтожение. Затем французские и английские войска были отправлены на бойню.
    В те дни солдат ещё нагружали, как мулов: тридцать шесть фунтов  за плечами для участия в рукопашной!. На третьей линии германской обороны они свалились, выдохшись.

  "Франко-британцы" - пишет Марк Ферро (La Grande Guerre, p. 150), "не пренебрегли незначительными деревушками Thiepval, Mametz, Combles, и Chaume. Они сражались в соотношении два к одному, но германцы тщательно построили подземные блокгаузы - неуязвимые подземные оборонительные сооружения. Союзники предпринимали попытки 20 июля, 3 сентября и 20 сентября и во всех случаях потерпели неудачу".

 

143

    А какова была цена этих бесполезных боёв? Цифры ужасают. На второй день британское командование потеряло уже сорок тысяч англичан. Можно было подумать, что этого - достаточно. Но нет. Атака за атакой! Каждый раз выбрасывая десятки тысяч людей. "В конце битвы" -  добавляет Ферро, - "британцы потеряли 419 654 человека, французы - 194 451 человека, а германцы - 650 000".
    Короткое наступление на Сомме принесло более одного миллиона двухсот тысяч жертв. Два миллиона убитыми и ранеными только в двух битвах во Франции в 1916-м! И кто от этого выиграл? Жофрей был заменён на генерала по имени Нивель, который лишь увеличит потери 1917-го и, в свою очередь, будет заменён. По всей линии фронта гниющие тела погибших совершенно напрасно лежали десятками тысяч на земле между позициями сторон.

    "Пехотинцы, скошенные пулемётами" - писал один солдат, - "падали лицом вниз, ложась, словно на занятиях". Их беспощадно поливало дождём. Пули крошили их белесые кости. Под истлевшей униформой сновали крысы; "огромные крысы, разжиревшие от человеческой плоти" - по словам одного из свидетелей, продолжавшего: "тело украшала гримасничающая голова, лишённая плоти, с голым черепом, с выеденными глазами. Комплект вставных зубов сполз на сгнившую гимнастёрку, а из широко открытого рта выпрыгнуло омерзительное животное".

* * *
 

    Принимались ли хоть где-то  менее жестокие решения? Что происходило на итальянском фронте? И там Союзники были исполнены волей к победе, но Австрия выбила почву у них из-под ног. 15 мая 1916-го она взяла Азиаго, захватив 30 000 пленных. Затем она выждала. После конференции в Шантильи Союзники назначили сроки для тройного наступления: первого - во Франции и, если там будет достигнут успех, в Италии, а затем - в России.

    Наступление на итальянском фронте было запланировано на 28 августа 1916-го. Будут предприняты четыре попытки. После первой они захватили Горицию, тихое провинциальное местечко где, что весьма странно, в  монастыре будут найдены останки последнего законного претендента на трон Франции - графа Шамборда.
    Итальянцы, силы которых превосходили австрийские, отважно удерживали свои позиции. Но они могли продвинуться ещё. Второе наступление, в сентябре 1916-го, провалилось. А затем третье в октябре и четвёртое - в ноябре. Они остановились в Гориции. Цена: 75 000 потерь с итальянской стороны  и ещё более - с австрийской. Здесь, как и во Франции, наступление 1916-го не принесло ничего даже копальщикам могил, которые вынужденно простаивали из-за пулеметного огня.

***


    Оставались лишь русские. И у них случилось чудо! Когда всё рушилось, русские пришли к успеху! 16 августа 1916-го, в самый тяжёлый момент Вердена, генерал Брусилов, жёсткий, как казацкий атаман и способный лидер (среди многих, бывших нерешительными и не пользовавшихся авторитетом), предпринял наступление в Галиции.
    Он подготовил своё наступление очень разумно, обеспечив сильную концентрацию артиллерии и, наконец, обладая достаточным количеством боеприпасов. Австрийцы

 

114

лишили себя части войск и тяжёлой артиллерии для того, чтобы провести 15 мая наступление против итальянцев. Если бы русские выступили против них с востока, защищаться они бы не смогли. Неделю спустя австрийцы начали наступление в направлении Азиаго, и Брусилов ударил по австрийцам.
Результаты были экстраординарными: более 400 000 пленных! Страшный удар по австрийцам.
    Была захвачена тысяча орудий. Они потеряли 25 000 квадратных километров территории (сравните с малозначимыми восемью квадратными километрами, отвоёванными французами при Перонне). Это будет величайшая русская победа, но и последняя: правое крыло Брусилова, обращенное к Пруссии, не сможет развить наступление.

    Правый фланг русских будет остановлен, а затем разгромлен. Под везучим Брусиловым будет застрелен его конь. И снова наступление, несмотря на первоначальный успех, закончится ничем. Российская армия была усталой, практически небоеспособной; уже гремела революция, как грохочет почва и вырывается дым при извержении вулкана. Солдаты дезертировали толпами. Под Ковелем германцы уничтожили российскую армию. Великая возможность для Росси была упущена.

* * *


    И теперь последние Балканские страны, всё ещё не участвовавшие в войне, вступили в неё. В мае 1916-го, когда Брусилов нанёс Австрии сильнейший удар, Румыния решила, что её час пробил. Её правительство ждало два года, не делая ставок, пока не разглядела победителей. Теперь политики сочли, что могут выступить. Но ещё месяц прошёл, пока не были сделаны последние штрихи на декларации о войне.
    Но было уже поздно. Брусилов больше не побеждал; сначала он отступал, а затем был и вовсе сметён. Присоединиться к нему было вступить не на палубу победоносного крейсера, а тонущего корыта. Хорошо известны следующие слова Клемансо: "Из всех свиней этой войны Румыния была худшей".

    Они выжали из всех соперников всё возможное и невозможное: уступки территории, займы и взятки. Как  в случае с итальянцами, французы и британцы пообещали в десять раз больше, чем германцы. Но бизнес с Рейхом был в течение долгих лет весьма процветающим. Румыны сочли, что в их интересах будет потянуть время.
    Брусилов, налетевший, как ураган, явно обусловил падение австрийцев, думали они. Всё было окончено и стало совершенно ясно, что они не могут ждать более ни мгновения. "Лев, которого считают мёртвым, может сделать из Румынии вторую Сербию одним взмахом своей лапы" - парировал в последний момент австро-венгерский министр иностранных дел своему румынскому коллеге.

    Последний не поверил ему. 27 августа 1916-го Румыния объявила войну. В течение трёх месяцев она будет полностью уничтожена. 27 ноября 1916-го победоносная немецкая армия, ведомая маршалом фон Макензеном,  под пронзительные звуки флейт войдёт на пустые улицы Бухареста.

 

 

 

Глава 26

Бросок на восток

 

    Тем не менее, Румыния была серьёзной закуской: 14 дивизий, 560 000 человек - в пять раз больше, чем 4 августа 1914-го было британской пехоты. И географически, и стратегически, её положение было крайне важным. После 1 августа 194-го Румыния удержала русских от наводнения Балкан. Если бы с начала войны она была приглашена Ст. Петербургом, то обеспечила бы соединение России с сербами и сделала возможным либо присоединение Болгарии к Союзникам, либо уничтожение её, тем самым открывая русским дорогу на Константинополь.

    Поэтому Россия сделала всё, что было в её силах, чтобы разорвать оборонительный военный пакт, который привязывал Бухарест к Вене. Русская активность для подкупа румын была весьма интенсивной. "Расшифрованные сообщения неоднократно раскрывали мне происходящее" - признал Пуанкаре. В своей личной резиденции в Rue du Commandant Marchand он принял М. Таке Лонеску, наиболее зловещего из румын, подкупленных царём.
    Румынская дорога на Балканы стоила на вес золота. Русские объявили, что готовы гарантировать им всё: Трансильванию, Банат, половину Буковины. Щедрое обещание трофеев показалось Пуанкаре чересчур оптимистичным. Он писал: (L’invasion, p. 33): "Эта продажа в кредит восточного населения и разбрасывание жизнями кажутся довольно рискованными и ребяческими".

    Эти слова были явно удачными: продажа населения в кредит; население "продавалось в кредит" для привлечения союзников. Но сам Пуанкаре безоговорочно согласился на эти продажи. Они включали семь миллионов человек: в одной Трансильвании было 3 700 000 жителей. Так как румыны медлили, немцы, с их привычкой к организации, сумели подготовить контрудар.
    У них было время для того, чтобы вернуть с русского фронта несколько блестящих дивизий, которые в течение месяца находились в малоподвижном состоянии и, вместе с австро-венгерскими дивизиями, вошли в Венгрию в виде двух больших армий.

    Жадные румынские политики, думая о лёгких аннексиях, тупо сосредоточили почти все свои войска в одной точке, у подножия Карпат в Трансильвании.  Даже при соотношении один против двух всё повторилось, как всегда, С 1916-го: элитарные немецкие солдаты, как всегда, победили. То же самое случилось и в Карпатах. В течение восьми дней - с 25 сентября по 13 октября 1916-го 400 000 румын были сметены, словно их поглотила приливная волна.
    Соединение германских армий было лишь делом тактики. 6 декабря 1916-го, в Орсове, на Дунае, они пленили последние румынские войска, всё ещё оказывавшие сопротивление. Остальные были не более, чем ордой, бегущей на восток. Ещё один союзник был разбит в пух и прах.

    Надувательство, "продажа народов", аннексии, которые были несправедливы по любым стандартам, лишь отягчили обстановку в западных тылах Антанты, болезненно сгрудившихся позади сотен тысяч убитых в Артуа, Шампани и Вердене. Ибо поражение русских и румын становилось соломинкой, готовой сломать им хребет раз и навсегда.
    Последняя надежда на царя рухнула. "Правительство" - объявил делегат российского съезда городов и земств, - "попало в руки  фигляров, жуликов и предателей". 26 декабря 1916-го социалисты в Думе

 

146

открыто призвали к революции: "Если Вы будете продолжать бороться с этим правительством легальными методами, то Вы - Дон Кихот, сражающийся с ветряными мельницами". Тем же вечером Распутин, большой фаворит царицы, коррумпированный и всемогущий гигант, был отравлен, оглушён дубиной, расстрелян и брошен в прорубь в Неве.

    Разбитые войска не хотели воевать дальше. Поезда набожных священников пускали под откос. Изголодавшийся народ взялся за свои серпы и молоты. Последний премьер-министр - Голицын, был беспомощным, старым человеком. Министр внутренних дел, Протопопов, был маразматиком, страдавшим от последствий паралича.
    "В любой момент" - писал британский посол, - "Россия может вспыхнуть". Ещё три месяца и царю придётся принять своё последнее решение.

    Царский режим окончательно осознал то, что тонет в зыбучих песках. Его голова и руки были всё ещё на плаву, но море крови и грязи скоро поглотит его. Германия, зная о приближающемся коллапсе,  сдержанно протянула царю руку помощи. Кайзер был его первым кузеном.
    Вильгельм II-й никогда не хотел войны с ним. Более того, в 1916-м ему более, чем обычно, были необходимы его силы, находившиеся на Восточном фронте.  Переговоры шли тайно. Когда шифрованные телеграммы из румынского посольства, расшифрованные в Париже, подтвердили опасность отпада России, французские и британские политики были в ужасе.

    Клемансо прохрипел: "Затем - наш черёд!" Было необходимо немедленно подавить любую перспективу германского предложения и самим предложить намного больше, предложить столько, что бенефициарий, пленённый богатством даров, не сможет отказаться. Эта система хорошо сработала с итальянцами, румынами и арабами.
    Проект франко-российского договора был составлен генеральным секретарём французского МИДа - Бертелотом, известным парижским переговорщиком в балканских государствах, про которого говорили, что он лично составил текст сербского отказа присоединиться к совместному комитету по расследованию преступления в Сараево. В 1916-м, в новом предложении, Бертелот присудил русским территорию австрийской короны - Галицию, венгерскую Рутению, часть Польши, управлявшуюся германцами, Константинополь и Проливы.

    А также Армению, уже обещанную армянам. Плюс большую часть Малой Азии, включая Святую Землю, которая ранее была гарантировна эмиру Хусейну. Этим документом французское правительство отменяло свои обещания независимости, данные прежде с великой помпой чехам, рутенам и полякам. Как панслависты предвидели ещё до 1914-го, их роль уменьшится до роли субъектов в трёх российских вице-королевствах, вверенных трём Великим князьям.

    Когда в Ст. Петербурге этот текст с распоряжением о немедленной передаче его царскому правительству был получен послом Палеологом, тот взорвался негодованием и отправил в Париж следующую телеграмму, почти юмористическую ввиду того, что именно этот французский дипломат бескомпромиссно разжигал войну с призом от неё в виде завоевания Эльзас-Лорана: "Наша страна ведёт не завоевательную войну, а войну освободительную, войну за справедливость".
    И добавил: "Наши британские и итальянские союзники никогда не согласятся с нами, никогда не согласятся на такое увеличение территории, увеличение, которое расширит российскую власть вплоть

 

147

до Средиземноморья, вплоть до Суэцкого Канала". Французская делегация была отправлена в Россию очень оперативно - столь велик был страх того, что ст. Петербург заключит за её спиной мир с Германией.

   Как и Палеолог, посланник Франции - Рибот, отказался  возглавить делегацию. Окончательно руководство делегацией было поручено колониальному представителю, толстому, маленькому человеку с юга Франции, не слишком изысканному, по имени Гастон Думерг.
     В обмен на получаемые панславистами огромные территории он предполагал заставить царя и Сазонова в Ст. Петербурге подписать следующий текст, содержащий официальные обязательства, принимаемые ей перед Францией:

Эльзас-Лоран передаётся Франции безусловно, не в урезанных границах, принятых Венским Договором, а в границах до 1790-го. Его границы будут простираться настолько же, как границы древнего графства Лоран и булут проведены в соответствии с волей французского правительства, чтобы вернуть территории Франции всё производство стали и чугуна региона, а также угольные карьеры Саарской долины.
    Вся остальная территория, расположенная на левом берегу Рейна, являющаяся ныне частью Германии, будет полностью отделена от последней. Вся такая территория, не включённая в состав Франции, будет скомпонована в нейтральное буферное государство.

    Николай II тепло поддержал Думерга: "Возьмите Майнц, возьмите Кобленц, идите так далеко, как пожелаете" (Marc Ferro, La Grande Guerre, p. 241). По окончании миссии маленький Гастон, оскалившись от уха до уха, триумфально заявил прессе (Petit Parisien, Figaro, Le Temps): "Мы достигли более близкого и сердечного понимания, чем когда-либо! Сотрудничество со стороны русских не прекратилось и ниеогда не прекратится".
    И это 6 марта 1917-го! Лишь через неделю после этого дня царский режим превратится в дым. Маленький Гастон проявил просто ошеломляющую проницательность и дальновидность. Брианд, при всём его коварстве, оказался менее предусмотрительным, чем маленький Гастон.

Историк Ферро пишет:

Русские считали, что Проливы составят компенсацию, предложенную за Эльзас-Лоран. За возврат левого берега Рейна они хотели свободу действий на своей западной границе: то есть Франция должна была оставить принцип независимости Польши. Брианд помешкал, прежде чем согласился, но смирился с этим 10 марта 1917-го.   (La Grande Guerre, p. 242)

Так и Брианд пошёл на соглашение, но "без информирования Франции". Когда французы перешли Рубикон, британцы заворчали, но им не сотавалось делать ничего, как согласиться. 1916-й год забросал поля сражений Франции телами сотен ьысяч британских солдат, а воды Дарданелл пестрели от захлебнувшихся моряков их флота.
    Для русских оставить их означало, что вся мощь Турции сможет обрушиться на них на Ефрате, а также на Синае.  Как и все остальные, правители Британии сказали себе, что обещания совсем не означают дарения. Когда в Версале в 1919-м их призовут к расчёту за их обещания, все они будут скользкими, как угри.

    В марте 1917-го и русские, и французы были одинаково слепы. 8 марта 1917-го толпа в голодающем Ст. Петербурге вломилась в лавки мясников, бакалейные склады и булочные и подчистила их. Протопопов, министр

 

148

иностранных дел, узнал об инцидентах, не проявив эмоций и сказал: "Если в России суждено быть революции, её не будет в ближайшие пятьдесят лет". Реминисценции царя, записанные им за два дня до войны в его личную тетрадь: "Сегодня мы играли в теннис. Погода была чудесной". И на следующий день: "Я вышел в одиночку погулять. Было очень жарко. Принял восхитительную ванну".
    Счастливы пустоголовые, которые даже не чуют жаркого дыхания пролетающих пушечных ядер. "Пятьдесят лет" Протопопова продлятся лишь четыре дня. 12 марта 1917-го российское правительство, брошенное войсками, исчезло. Дума и Совет ст. Петербурга 14 марта сформировали временное правительство. Но было ясно, что это ещё была лишь половинчатая революция.

    Председателем Временного правительства стал князь Львов. Революции всегда изобилуют выдающимися личностями и вождями. Иногда они именуются Филиппом Эгалите - фанатиком, голосовавшим за обезглавливание своих родственников, впоследствии, в качестве благодарности за хорошую службу, сам ставший короче на голову.
    Для уравновешивания князя Львова в импровизированное правительство был введён еврейский социалист Александр Керенский. 13 мая 1917-го царский поезд был блокирован бунтовщиками. 14 мая он отрёкся, а затем отправился спать. "Я спал долго и спокойно" - спокойно запишет он в своей императорской тетрадке.

    Через некоторое время он всё-таки попытается сделать своего сына регентом империи. Затем Великого князя Михаила. Последний пробудет Михаилом II в течение нескольких часов и, в свою очередь, отречётся. Затем пришла республика.

***


    Союзники хотели верить в эту новую республику. "Возможно, это - обновление России" - заметил Брианд. Лондон и Париж торопливо отправляли срочные делегации. Несколько правительственных министров и некоторые депутаты от социалистов устремились в новую Мекку, особенно богатый Марсель Кашен, будущий лидер французских коммунистов. Их переполняли красноречие и  братский энтузиазм.
    Они зашли столь далеко, что недальновидно одобрили формулу Советов: "Мир без аннексий и контрибуций". Лозунг не соответствовал соглашению, подписанному царём перед свержением, раздавшему сотни тысяч километров территории. В этом соглашении, утверждённом обеими сторонами, царь отдавал во власть французских амбиций почти всю Германию.

    С другой стороны, казаки могли свободно поехать в Иерусалим. Новые российские республиканцы в большинстве выступят за референдум в Эльзас-Лоране, "под контролем международной комиссии". Другое заявление, которое очень слабо коррелировало с политикой Союзников: "Ответственность за войну лежит на всех нас". Как тогда быть с единственно ответственным  ужасным Кайзером и уже приготовленной для него виселицей?
    Иллюзии были навязчивыми и становились всё более головокружительными. Делегаты Союзников бросились обнимать лидеров революционного правительства. Они расставались со своими братьями со слезами на глазах. "Они превратились в позорных партизан" - говорил нам Ферро, - "озабоченные сначала интересами своих правительств, они вернулись из России, прославляя родину и революцию". (La Grande Guerre, p. 332). Стараясь соблюсти приличия, российский министр иностранных дел в своих посланиях Союзникам выразил по этому поводу самые большие сожаления.

 

149

   Его зарубежная программа гласила: "Разбить общего врага окончательно и незамедлительно" и уважать "международные обязательства, переданные павшим режимом самым серьёзным образом". Князь Львов был незамедлительно ликвидирован и военным министром стал Керенский. Он отдал армию на фронте на откуп демагогов.
   Солдаты крестьянского происхождения думали только о том, чтобы дезертировать из армии и вовремя вернуться в свои деревни, чтобы получить часть раздаваемой земли - единственного, что интересовало их в революционной программе. Военное командование пало; некоторые генералы были убиты, остальные исчезли.

    Со славным непониманием Нивель, французский Главнокомандующий, требовал, чтобы разрозненная русская армия вернулась к наступательным действиям. В Париже будущей маршал Петэн, всегда спокойный и с ясной головой, с чрезвычайным скептицизмом заметил: "У русской армии не осталось ничего, кроме фасада. Мы должны быть готовы к её краху после первого же её движения".
    Удивительно, что она двигалась. Русское наступление, требуемое Невилем, началось 1 июля 1917-го, на фронте в сорок километров: 23 дивизиями под командованием Брусилова, многолетним главным движителем. Первый день принёс удивительные результаты: его войска разгромили первую линию австро-германских сил.

    Но второго дня не было. Брусилов взял 10 000 пленных; они будут последними. Старый Петэн оказался прав. Некоторые русские дивизии отказались наступать. Как признал Брусилов, "не было способа заставить войска воевать".

    Неприятель контратаковал; на этот раз им были немцы, блестящие солдаты, обратившие русских в безумное бегство через Галицию, которая за десять дней была полностью потеряна с 160 000 убитых, раненых и взятых в плен.
    Спустя месяц генерал Хоффер лишь попытается подтолкнуть Думу на взятие Риги. Это был разгром. И во Франции тоже положение скоро будет близко к разгромному.

 

 

 

Глава 27

Дрожащая решимость

    Наступления Союзников, которые, как предполагалось, поставят Германию в 1917-м на колени, были трёхступенчатыми. Первым было наступление русских. После падения царского режима у Брусилова хватило отваги нанести свой сногсшибательный удар. Но наступление разбилось о неприятеля. Итальянское весеннее наступление ничего реального не принесло.
    Премьер-министр Роселли (кто в мире ещё помнит это имя) был дряхлым стариком, в котором едва теплилась жизнь. Социалисты в парламенте бунтовали. "Нельзя допустить того, чтобы итальянский народ встретил ещё одну военную зиму" - провозгласили они, уже чувствуя приближение рождественских холодов.

    Как и в прошлом году, именно на англо-французском фронте должен был быть нанесён, и если потребуется, принят главный удар. Новый Главнокомандующий, Нивель, не собирался довольствоваться "клевком на фронте". Он хотел решающей битвы. Лиоте, Петэн и даже Пенлеве, не особенно верили в наступление.
    Нивель играл роль примадонны: "Мы должны прорвать германский фронт там, где это будет нужно".  Тактикой, которую он представлял себе, было неожиданное наступление в слабой точке. За один день, от силы за два, германский фронт будет прорван,

 

150

и "с открывшейся брешью нам освободится местность, чтобы идти туда, куда мы захотим - к побережью Северного моря или к столице Бельгии, к Мёзу или Рейну".

    Невелю противостоял маршал фон Гинденбург, властный и непоколебимый германский полководец. За ним стоял генерал Людендорф, истинный военный гений Первой Мировой войны. Они не собирались давать французам ни слабого места, ни шанса на неожиданность. Они знали, что стратегия не должна душить тактику. Он подозревали о плане своих врагов, о которым в любом случае с большой помпой протрубят в газетах.

    Гинденбург и Людендорф спокойно и с огромной тщательностью подготовили колоссальные, непроходимые позиции, отстоящие на двести километров в глубину фронта. Незадолго до французского наступления они в полной тишине откатились на эти позиции. Местность вперед от германцев теперь была заброшенной, но фактически непроходимой и занимала большую площадь.
    Лучшие французские офицеры и генералы были встревожены. Наступление могло попасть в ловушку. Однако, Нивель был более дерзким, чем обычно: "Если бы я отдавал Гинденбургу приказы, то хотел бы, чтобы он отошёл, как сейчас". Теперь, когда германцы облегчили ему задачу, 9 апреля 1917-го он отдал приказ о наступлении.

    Англо-канадцы пошли первой волной, а затем - французы. Наступление ширилось от Уазы до Монтань де Реймса. Местом самой знаменитой битвы будет Шеми де Дам. Годы спустя я был в этих жутких местах. Повсюду валялись человеческие черепа. Туристы часто увозили их на багажниках своих велосипедов. За несколько первых дюжин часов было убито 40 000 человек.

    Нивель думал, что сможет одержать победу, бросив в бой танки - кустарные танки, бензобаки которых находились спереди. За один день сгорело 60 из 120 танков. Экипажи сгорали заживо. Через три дня Союзникам пришлось прекратить боевые действия, не захватив ни одного из бункеров Гинденбурга.

    Уцелевшие солдаты были в ужасном состоянии. Офицер, видевший их возвращение с фронта, пишет: "Я никогда не видел ничего более угнетающего, чем два полка, в течение всего дня проходившие передо мной по дороге в течение всего дня. Прежде всего, бросались в глаза  компании скелетов, которых вёл такой же скелет - выживший офицер. Все они шли, а скорее - продвигались, колени их подкашивались, они уступали дорогу и шатались, словно пьяные. Они проходили с опущенными головами, подавленные, придавленные своей амуницией, неся на ремнях свои перепачканные кровью и грязью винтовки. Цвет их лиц не слишком отличался от цвета униформы. (Немцы никогда не позволяли себе такой распущенности - прим. и курсив перев.)
    Все они были покрыты грязью, полностью засохшей, освежавшейся затем новой грязью. Но они молчали. Они потеряли даже силы к тому, чтобы жаловаться. Бездонная печаль появилась в глазах этих настоящих рабов войны, когда в их поле зрения оказывались верхушки крыш деревни. В этом шествии их черты явились нам, стиснутые страданием и очерченные пылью. Эти безмолвные лица выражали нечто страшное: немыслимый ужас

 

151

их мучений. Несколько солдат местного ополчения, наблюдавшие это позади меня, погрустнели. Двое из этих ополченцев безмолвно рыдали". Так, в апреле 1917-го, закончилась гонка генерала Нивеля на Остенд и Рейн.

    Британский маршал Хейг подумал, что у него получится лучше, чем у его французского коллеги. Он начал наступление между Камбраем и фламандской деревушкой со сложным именем Пашейделе. Ему помогали бельгийские войска и французский контингент.
    Маршал Хейг также думал одержать победу за счёт массированной танковой атаки. Они преодолели первую линию германской обороны лишь затем, чтобы попасть в жуткий ад. И тогда половина танков получила попадания прямо в бензобаки  и была уничтожена под аккомпанемент визга их экипажей, заживо зажариваемых в этих полыхающих гробах.

    Затем случилась сверхъестественная резня. В Пашейделе произошла одной из самых больших боен войны. Число англичан, шотландцев и Ирландцев, убитых и раненых здесь, ужасает: 400 000, "ни за что", как добавляет историк Ферро. Ничто, что могло бы удержать французского генерала Жофрея от того, чтобы написать по отношении к своим британским друзьям: "Я никогда не отважился бы оставить их оборонять позиции; в одиночку они были обречены на разгром".
    Или Петэна от того, чтобы в 1917-м, годе Пашейделе, добавить: "Британское командование некомпетентно". Как видно, братство среди Союзников процветало.

    И новости из Италии не особо радовали Союзников. В долине Лиценцо, среди каменных стен высотой в тысячу метров германцы и австрийцы были на пике своей формы. Они только что покончили с русскими. Они заняли и Сербию с Румынией. Впервые Гинденбург и Людендорф согласились поддержать австрийцев, выделив им 37 германских дивизий.
    Некоторые шаги нового императора Австро-Венгрии, Карла I-го смутили их и, передавая ему подкрепление, они надеялись восстановить его энтузиазм. Семь германских дивизий будут служить тараном для атаки. Но двое предателей передали план австро-германского наступления итальянскому генералу Кармоне за несколько дней до их выступления.

    Несмотря на то, что в его распоряжении была 41 дивизия, генерал Кармоне был обеспокоен "симптомами роста революционного духа среди войск". Было 14 октября и уже шёл снег. В течение трёх дней три ключевых пика были захвачены германцами. Они открывали вход в долину. Катастрофа Капоретто была не за горами.
    Некоторые итальянские подразделения героически шли на самопожертвование, но остальные сдавались целыми дивизиями.  Бесчисленные дезертиры показывали хвост и убегали. Тальяменто была форсирована. Итальянская армия не смогла сконцентрироваться, пока не достигла Пьяве.

    Результаты впечатляли: убито было не слишком много, около 10 000. Но число итальянских пленных было колоссально: 293 000. Более того, было потеряно 3 000 орудий - половина итальянской артиллерии и более 300 000 винтовок, 73 000 лошадей и мулов, а также основные запасы продовольствия и материальных ресурсов. Капоретто ассоциируется с полной утратой в Италии боевого духа.

    Этот феномен был типичен не только для итальянцев. Армии роптали повсеместно. Солдаты натерпелись. Они видели слишком много побоищ. В России они устроили взрыв, но и во Франции было очевидно, что

 

152

вот-вот начнутся бунты и фронт схлопнется. В августе 1914-го обманутый народ с энтузиазмом уповал на "короткую войну", которая будет не намного труднее игры. В самом худшем случае французы и русские должны были встретиться на берегах Шпрее в Берлине через три месяца!
    Как показывают фотографии того периода, в Берлине, Вене, Лондоне и Париже народ был охвачен экстазом. В Мюнхене молодой парень по имени Адольф Гитлер пал на колени, благодаря небеса за  ниспосланную удачу. Тысячи поездов и колонн автомобилей двигались к месту назначения, расписанные крупными лозунгами: "Берлин - для французов", "Париж - для немцев". Но они постепенно покинули эти автомобили.

    Простой народ не знал вообще ничего: ни об ужасах войны (а последние полвека на западе они достигли невиданных высот), ни как франкмасонство  в высоких ложах управляет его членами, используя всевозможные уловки, ложи и дипломатические фальшивки в преследованиях собственных интересов, чуждых и губительных  для простого народа.
    Сазоновы, Бальфуры и Пуанкаре цинично и лицемерно вели народы к геноциду. Великие бойни произошли в 1914-м, затем в 1915-м, а за ними - в 1916-м. Теперь всё началось с начала, в 1917-м, в четвёртый раз. Более половины призывников 1914-го была мертва. Независимо от их страны, люди больше не хотели этого.

    В тылу тоже была ужасная нищета. Женщины были изнурены тяжёлыми сельхозработами в отсутствии мужчин с использованием их хлипких сил вместо тысяч реквизированных лошадей, а также производством миллионов артиллерийских снарядов на военных заводах бок о бок с цветными рабочими с колоний.
    Люди мёрзли и голодали. В начале массы пребывали в согласии,  так как в те дни патриотизм народа был в тысячу раз сильнее, чем в эти дни. Рабочий человек был националистом. У среднего человека среднего класса вставал ком в горле, когда мимо проходил военный оркестр. Депутаты от социалистов тоже голосовали за войну, как во Франции, так и в Германии.

     Ажиотаж в прессе поднимал дух людей. Всех, кто в 1914-м протестовал против войны, линчевали. В 1917-м этого уже не было. Бойни 1917-го привели солдат к исчерпанию боевого духа. Многие французские части бунтовали. В каждом из шестидесяти французских батальонов и полков по несколько сотен человек в отдельных случаях наотрез отказывались возвращаться на передовую.

    В Суасьоне два взбунтовавшихся полка попытались пойти на Париж. Распевался Интернационал  и развевались красные флаги. Это был Ст. Петербург в миниатюре. Это не было всеобщим восстанием, но тем не менее, восставших насчитывалось более сорока тысяч и которые  по нескольку раз делали невозможным восстановление порядка.
    Военному руководству пришлось прибегать к репрессиям. Прокатилась волна из тысяч арестов: 3 427 человек были осуждены, 544 из них приговорены к смерти. И, что самое ужасное, солдатам приходилось стрелять в своих товарищей. Было 116 казней.

    Без тысяч заключённых война на западе была бы безвозвратно Союзниками проиграна, как в России, и Франция была бы проглочена революцией. Повсюду было одно и то же. Бросая в 1914-м свои страны в войну по завоеванию,

 

153

или повторному завоеванию (Эльзас-Лоран с одной стороны, Балканы и Константинополь - с другой), поджигатели войны уничтожили основы Европы. Её экономика была подорвано. Её народы - децимированы.
    По международному порядку был нанёсён прямой удар. Лишь твёрдая рука отдельных государственных деятелей, не строивших демократических гримас, помогла местами избежать катастрофы.  Так Клемансо, пришедший к власти 14 ноября 1917-го, с топором в руке, совершенно безжалостно подавлял несогласия.

   "Я сожгу всё, даже мебель" - заявил бесстрашный семидесятилетний старик. "Ни измены, ни полуизмены, лишь война! Ничего, кроме войны! Так называемая "война за свободу" не могла быть выиграна иначе, кроме подавления свободы. Радикальный Клемансо, заставив охваченный паникой парламент перейти на его сторону, стал в 1917-м абсолютным хозяином Франции.
    Он немедленно сокрушил всю антивоенную оппозицию, пересажал своих врагов-пораженцев и расстрелял предателей или тех, кто казался ему предателями. Даже Пуанкаре, масонский провокатор 1914-го, у которого не осталось выбора, кроме как пойти вместе с Клемансо после его номинации, заткнулся в золочёной клетке президентского дворца, после того, как на нём был застёгнут намордник.

    В начале партия социалистов (треть депутатов Германии) действовала патриотически. Затем её экстремисты организовали забастовки на военных заводах, оторвав от труда тысячи рабочих. Забастовки серьёзно замедлили производство.
    Что же касается армии, то эта, самая дисциплинированная армия в мире останется храброй и исполнительной до самого конца войны. Но у германской политической руки не было своего Клемансо. Вильгельм II-й был далёк от своих войск. Он не был ни стратегом, ни тактиком. Он наполнялся энтузиазмом, когда его войска шли вперёд и приходил в смятение после каждого поражения.

    "Молитесь за нас" - телеграфировал он во время Марны своей достойной императрице, занятой вязанием. У канцлера Бетман-Гольвега полностью отсутствовала бойцовская психология. Он был заменён абсолютно неизвестным функционером - Михаэлисом, бывшим прежде в ведомстве, занимавшемся пополнением запасов в Пруссии.

    За ним последовал третий канцлер, человек по имении Гертлинг, баварский член "Общества решительных христиан", престарелый библиофил. Власть для него, кроме чудесного инструмента прямого, тотального и решительного действия, была "горькой чашей". Он не смог долго из неё вкушать. Эту чашу отнял у него атеросклероз. Он работал от одного обморока до другого.  В конце концов его соборовали "в облаке фимиама".

    В Австро-Венгрии, где в течение года сменилось четыре канцлера: Берхтольд, Мартиниц, Зейдлер и Эстерхази, дела шли ещё хуже. Вот чем было обусловлено самое большое несчастье Германии: если бы во Франции в качестве премьера был Гертлиг (решительный христианин, плавающий в фимиаме), или если бы они просто терпели своих вивиани, рибота и панлеве (нерешительных, нетвёрдых, старых демократических ворчунов), или, наоборот, Германия располагала политическим лидером типа Клемансо, с колуном в руке, то и судьба мира была бы другой.

    Клемансо зовут отцом победы, и он заслуживает этого. Без него, несмотря на огромные жертвы французских солдат,

 

154

победы во Франции не было бы. Она бы пошла ко дну, если бы на пике военной катастрофы ей попался не лидер, а маленький бородатый лицемер типа Пуанкаре, самый результативный могильщик Европы. С 1914-го Франция получала разгром ежегодно. "Ещё одно кровопускание, как в Вердене, и Франция оказалась бы в обмороке" - усмотрела необходимость написать газета "L’Heure".
     Из 3 600 000 мужчин, призванных в 1914-м, в конце 1917-го осталось лишь 964 000: 2 636 000 были ранены, в плену или пропали без вести. В течение почти трёх лет были оккупированы более десяти богатейших областей Франции.

    Военные дельцы нагло вели роскошный образ жизни. В финансовом отношении Франция была обескровлена. Для нужд национальной обороны пришлось напечатать шестьдесят миллионов франков. По ходу заимствования некоторые из займов стали покрываться лишь на 47,5 процента.
    Мелкие инвесторы, вложившие в российские займы, имевшие место до 1914-го, миллиарды, были раздавлены их прессом и теперь оказались разорёнными. Сельское же хозяйство снизило производство на тридцать-пятьдесят процентов (пятьдесят два процента французских солдат были крестьянами).

    Цены уже выросли на 400 процентов, а к концу войны вырастут до 600 процентов. Хлеб был ужасный, но цензура запрещала кому-либо писать, что "смесь пшеницы с мукой вызывает облысение". В стране свирепствовал сифилис, но и здесь цензура энергично орудовала ножницами. Информационная блокада, введённая узколобыми и деспотичными военными, была невероятной. Руководители могли отправлять указания своим исполнителям только после цензуры.

    Неведение, в котором оставались гражданские члены правительства, было столь велико, что председатель Совета однажды лишь от своего флориста узнал о том, что главная штаб-квартира армии была переведена из Шантильи.
    Было сделано всё, чтобы общество не узнало ничего, что могло бы возбудить в нём подозрения, например о том, что имели место серьезные бунты, или что в боях использовались индусы и другие чернокожие. Или что в Сенегале, Дагомее и Аннаме происходят антиколониальные волнения против депортации местных рабочих и солдат в Европу. Или то, что без женского труда были бы проблемы с производством снарядов для фронта. Лишь на незначительной неформальной встрече Жофрей увидел возможность сообщить, что "если бы женщины на заводах прекратили работу на двадцать минут, Франция проиграла бы войну".

    С другой стороны, пресса изобиловала фантастическими утверждениями, предназначенными для того, чтобы будоражить массы. Генерал Файоль: "Жанна Д"арк смотрит на нас с небес  с радостью".

    Лакруа: "История Франции - история Бога". Лаведан, член академии: "Я верю в силу всего святого в этом священном походе за цивилизацию. Я верю в кровь из ран, я верю в святую воду. Я верю в нас. Я верю в Бога. Я верю. Я верю". И если Лаведан всё ещё верил в эту чудесную всячину, то солдаты всё менее и менее верили в "кровь из ран", а общество всё более и более сомневалось в регенеративном действии "воды для благословления".
    Франция в 1917-м испытывала далеко не благословление, а голод, в ней были сотни тысяч вдов и сирот, а миллионы солдат толклись в ступе окопной войны. Британская цензура была не

 

155

менее фанатической и идиотской. По её приказу пресса подняла вопрос о запрете Вагнера, Моцарта и Рихарда Штрауса. Леон Доде озаглавил статью "Выбросить Вагнера". Дарер и Кранах едва избежали того, чтобы оказаться снятыми со стен Дувра и Британского музея.
    Теперь же, после трёх лет войны, и во Франции, и в Германии, лидеры социалистов и синдикалистов, которых в 1914-м была лишь горстка, но которые в 1917-м умножились, выступали против этих запретов и пытались, несмотря на многочисленные проблемы со стороны полиции, спасти общественное мнение от такого ужасающего развития событий.

    Конечно, некоторые из них были зачинщиками, готовыми устроить смуту по любому поводу и часто  из-за этого скрывались. Например, коммунистические агитаторы в Берлине. В 1915-м, после двух встреч в Берне, в швейцарском Циммервальде прошла пацифистская конференция. На ней собрались тридцать восемь делегатов и наблюдалась явная инфильтрация коммунистов.
    Там присутствовали Ленин, Троцкий, Радек и Зиновьев с зубами, оскаленными как у сибирских волков. На следующий год зять Карла Маркса Лонгет со своими последователями устроили на конгрессе французских социалистов, проходившем 16 апреля 1916-го пацифистскую демонстрацию, привлёкшую большое внимание. Их движение требовало мира без аннексий и получило половину голосов: 900 против 1 800.

    Другая конференция прошла в Киентале. Её манифест был уже выдержан в тоне риторики Ст. Петербурга: Пролетарии Европы! Миллионы трупов покрывают поля битв. Миллионы людей стали до конца дней инвалидами. Европа стала гигантской человеческой бойней. Над любыми границами, над опустошённой деревней, пролетарии всех стран, соединяйтесь!

    В Киентале предложение Ленина о том, чтобы превратить войну народов в войну гражданскую было встречено с восторгом, получив одобрение двух третей голосов. 18 февраля 1917-го комитет выдвинул свой план борьбы пролетариата: повернуть оружие от своих братьев, иностранных солдат, против империалистов, их врага на родине.
    Одна поразительная деталь: в Германии были розданы миллионы копий этого манифеста, а во Франции - тайком лишь несколько десятков тысяч. В Париже любой, кто был против войны, был предателем, причём лидерам синдикалистов был проведён специальный медицинский осмотр. Никто из них, даже самые кривоногие, не избежали призыва.

    Начальник Второго Бюро, полковник Goubet, позаботился о том, чтобы для них были припасены особые исправительные меры в виде отправки "в определённые области Сахарана, где прокладка дорог сопровождается выковыванием характера, и откуда никто никогда не возвращался". Это пожелание было выражено чётко и элегантно.

* * *
 

    Пацифистская пропаганда во время Первой Мировой войны была прежде всего делом левых и особенно ультралевых. Промышленники, финансисты и средний класс долены были быть озабочены как никто другой относительно бессмысленного уничтожения материальных ценностей, а также массового уничтожения сливок рабочей силы - молодёжи. Но, с другой стороны, консерваторы в течение этих

 

156

четырёх лет жили в герметически изолированном мире словесной трескотни и иллюзий. В их числе были интеллектуалы от Поля Бурже до Генри Массиса, которые наиболее красноречиво превозносили пользу войны и сильнее всех проклинали дикость Канта, Ницше, Шопенгауэра и других немецких варваров.
    В одиночестве среди этого бурления ненависти, Рамен Роллан опубликовал свою "Au-dessus de la mélée" [Над битвой], само название которой выдавало то, что это был длинный лирический вздох в пользу мира.

    Люди слева, что французы, что иностранцы, совсем не обязательно были агентами Москвы или врагами общества. Часто они были просто друзьями человечества. Одним из последних был Камиль Гюисманс, генеральный секретарь Второго Интернационала, бельгиец с длинной складчатой шеей неутомимого питона. Он был интеллигентным, желчным, эпатажно циничным и глубоко терпимым. В 1917-м Камиль был призван к ответу за то, что в Антверпене призывал к пацифизму рационального и строго логичного курса.
    Предыдущая конференция в Швейцарии была слишком пылкой, а прежде всего, чересчур подконтрольной Ленину и другим большевистским теоретикам, для которых мир был лишь объектом хладнокровных манипуляций. Была необходима более серьёзная конференция, на которой противники могли бы встретиться снова, чтобы разобраться по существу, без предрассудков, а также повелительного тона с возможностью и условиями для дружественного примирения.

    Генеральный секретарь Второго Интернационала, разбитый параличом Гюиманс, мечтал о восстановлении для службы интернационалу работы своих конечностей. В таком духе он созвал то, что было названо Стокгольмской конференцией. Там прямые представители враждующих народов получили возможность узнать друг друга, обменяться мнениями и взвесить шансы достижения "мира  без аннексий и контрибуций".
    Был ли такой мир возможен? была ли возможность закончить войну, за которую частично были ответственны  все, и в которой ни одна сторона, несмотря на миллионы убитых, не достигла серьёзных результатов или находилась в положении для их достижения?

    Предмет стоил обсуждения. Однако, его обсуждение не состоялось, причём по довольно веской причине: тем, кто был особенно в этом заинтересован - французской делегации, было запрещено её посещение: Париж отказал им в паспортах, которые позволили бы им осуществить поездку. Правительство Франции не хотело, чтобы кто либо хоть как-то говорил о мире.
    Обсуждение возможности мира означало уступки, признание ошибок, отказ от определённых притязаний. Всем было ясно, что в подобных переговорах враги, особенно германцы, которые до текущего момента были самыми успешными победителями, ничего не отдадут, ничего не признают, ничего не выделят.

    Но было ли в действительности неразумно поступить разумно? В 1917-м было уже семнадцать миллионов убитых, раненых и пленных. Пытаться спасти жизнь, кровь и свободу ещё нескольких миллионов, которые будут потеряны в продолжающейся войне, было ли это на самом деле столь преступно?
    Была ли вся эта кровь равноценна нескольким жертвам, нескольким ударам по самолюбию чьего-то эго? В Стокгольм прибыли многие делегаты, но самых важных, французских, там не было - они сидели дома под надзором полиции, которая с этого времени считала их опасными субъектами.

    После Стокгольмской конференции даже такой человек, как Камиль Гюисманс, не бывший французом, подвергался безжалостному преследованию со стороны французской полиции. Она развязала кампанию по его повсеместной дискредитации. Он был "человеком

 

157

Стокгольма", естественно, купленным германцами. Газеты повторяли это снова и снова, без устали. Он был столь посрамлён, что после победы союзников в 1918-м даже его собственные последователи, стыдясь своего лидера, не дали ему в Брюсселе попасть в Народный Дом. В течение десяти лет он страдал от преследования, сравнимого с преследованием М. Кайло во Франции.
    Ещё до 1914-го Кайло понял, что Франция и Германия - взаимозависимы, и что вместо войны с германцами было необходимо примириться с ними. За это бесстыдство от него в течение нескольких лет отворачивались. Камилю Гюисмансу пришлось искупать свою пацифистскую вину в течение более долгого срока - десяти лет. Только после этого король Альберт I, Рой Шевалье Союзников, пригласил его в свой дворец в Брюсселе. Всё это время бельгийский монарх воздерживался даже от разговора с ним.

    Страсти и ненависть были столь сильны, что сказать хоть что-то слегка благоприятное о "человеке Стокгольма" было равносильно самоубийству. В 1917-м, до поездки на Стокгольмскую конференцию, так называемый "агент кайзера" лично посетил короля Альберта на фронте во Фландрии, где он командовал бельгийскими войсками, противостоящими германцам.
    Гюисманс хотел быть уверен, что конгресс, организованный им в Стокгольме, не устроит никакой конкуренции или препятствий военным и политическим планам человека, который в моральном отношении для союзников занимал первое место. Остальные: Пуанкаре, Грей, Сонино, Братиани были деятелями второго и третьего порядка.

    С другой стороны, Альберт I был жертвой географии его страны, сделавшей из неё некий железнодорожный узел, право на проезд через который заявляли все поезда. Его собственное поведение было благородным и адекватным. Он внимательно выслушал Камиля Гюисманса.
    Его откровенный ответ был дословно таким: "Вы правы. Необходимы переговоры. Никакого продолжения войны, что бы правительство не думало по этому поводу. продолжайте свои усилия. Я обеспечу Вам защиту".

    "Мне удалось сказать правду" - писал Гюисманс де Лоне, бельгийскому историку, "но я полностью согласен с тем, что говорил сам король, как оно было сказано". Это было довольно торжественно. Позднее король заступился за Камиля Гюисманса, ставшего позднее премьер-министром, в присутствии двух бельгийских генералов, "которых он вызвал и заставил сказать всю правду" - поведал Гюисманс, выходя из королевского дворца.

    Но этот честный человек заплатил за свои усилия, которые, дурно восприняты на фоне страстей, кипевших в то время, были во всех отношениях гуманными и корректными, десятью годами злословия в свой адрес. "Чтобы похоронить мои усилия" - говорил Гюисманс, - "французские спецслужбы пытались представить меня, как человека, купленного Германией. В Бельгии этим обвинениям верили в франкоговорящей части страны, а также в Брюсселе".
    Был ещё ряд полуофициальных переговоров, включавшие Австро-Венгрию и Германию, которые могли обеспечить установление мира уже в 1917-м. Как и почему они провалились?