На главную

Леон Дегрель. Гитлер: Рождённый в Версале. + 28-30 главы
(развернуть страницу во весь экран)

Глава 28

Закалывание мира

 

     Самыми важными были предложения нового австрийского императора, Карла I-го. В 1916-м молодой монарх только что сменил Франца Иосифа, императора такого же возраста, как Бельгия (который родился в 1830-м). Таким образом, Карл I-й не был никаким образом замешан в развязывании войны в 1914-м. Он не слишком любил

 

158

германского Кайзера, своего союзника волею судьбы. Его два зятя, принцы Сикстус и Ксавьер Пармских Бурбонов, сражались на западном фронте против германцев в армиях короля Бельгии. Карл I-й не был ни реформатором, как Иосиф II-й, ни гением в тактике, как Метерлих.
    Он был не слишком осведомлён в политических реалиях, но был искренним и переполнен доброй волей, что иногда выставляло его несколько наивным. Он был глубоко честным человеком, но честность в политиках, естественно, не заходит слишком далеко.

* * *


     У Карла I-го не было способных министров, по крайней мере тех, кому бы он мог доверять: Берхтольд, неуклюжиё растяпа 1914-го был сменён темноглазым венгром, а затем графом Черниным. Последний, чувствуя, как всё под ним шатается, а всем заправляет сам Карл I-й, оказался ненадёжным.
    У Карла I-го было сильное стремление к миру, двухсоставному миру: отечественному, гарантированному каждой из отдельных национальностей - чехам, славянам, венграм и немцам посредством равной доли автономии с очень широкими правами, а также к миру с зарубежными державами. Молодой император не только был готов признать все аннексии, несмотря на то, что и Сербия, и Румыния были в руках австро-германских сил, но и гарантировать своим Балканским врагам важные территориальные уступки.

    И для Италии, которая на поле боя достигла к тому времени немного, он обещал уступить италоговорящую часть Тироля. Сербии, ответственной за убийство австрийского кронпринца, но теперь высеченной, правительство которой нашло убежище в Корфу, он был готов предоставить широкий доступ к Адриатическому морю.

   Благородный до степени наивности, Карл I-й был готов предложить Союзникам, которые в то время были в явно невыгодном военном положении, ещё больше. Проявляя мирную инициативу, Карл I-й рисковал. За ним наблюдали германцы, бывшие намного сильнее его. У них были силы для того, чтобы сокрушить Австрию в двадцать четыре часа.
    Вплоть до этого времени австрийцы были зависимы от постоянной помощи германцев. Положившись на свои силы в 1914-м, они были разбиты в Сербии и поэтому изгнаны из Белграда. Для того, чтобы заставить Пашича убраться в Корфу на Адриатике, потребовалось вмешательство германских и болгарских дивизий.

    В Галиции, где их разбил Брусилов, захватив 25 000 кв. километров территории, взяв сотни тысяч пленных и находился на грани прорыва в Венгрию, спасла Австрию от катастрофы снова немецкая армия. Даже в Румынии Будапешт взял генерал Макензен, а не австрийский генерал. Поэтому у германцев были некоторые объективные претензии к венскому режиму, в основном потому, что без некоторых  неуместных шагов Вены в 1914-м Германия наверняка не была бы втянута в войну.

    Рискуя восстановить против себя Кайзера, Карл I-й демонстрировал достойную уважения смелость. Союзники явно сразу же отметили эти действия со стороны Карла I-го, особенно когда он доверил проведение переговоров не сомнительным мелким сошкам, а своим зятьям, которые были офицерами в армии Союзников. Император отправил свою назойливую тёщу, Марию Жозефу, в швейцарский Невшатель, чтобы встретить двоих её сыновей - Сикстуса и Хавьера

 

159

 

де Бурбон Пармских и поручить им имперскую мирную миссию. Предложение о встрече, сделанное врагам, не обязательно предполагает раскрытие своих планов и списка уступок, пока другая сторона сохраняет молчание и проявляет  хладнокровие, непроницаемое, как у сфинкса.
    Два бельгийских офицера, на которых был готов положиться император, привезли предварительные требования, составленные Союзниками, которые были очень суровыми и почти наглыми в свете того факта, что французы и британцы лишь терпели поражения: в Артуа, во Фландрии и в Шампани и оставили на полях сражений несколько сотен тысяч убитыми.

    Предварительная позиция Антанты была цинично откровенной. Любые условия, предваряющие мир, включали следующие обязательные требования: (1) Реституция Эльзас-Лорана Франции без какой-либо компенсации со стороны последней. (2) Восстановление Бельгии. (3) Реконструкция Сербии с включением в неё Албании. (4) Передача Константинополя России.

    Это были чудовищные требования, которые Карл I принял ещё до того, как переговоры даже в принципе могли состоятся. Более того - в 1916-м ни одна из частей Эльзас-Лорана Францией не была завоёвана; наоборот, германцы оккупировали десять богатейших французских провинций; более того, сербы до сих пор не владели ни одним квадратным сантиметром своей территории, а русские не могли послать ни одного боевого судна в Константинополь, а Союзники были полностью разбиты, когда попытались достичь этого города через Дарданеллы.

    Поразительным было то, что среди всех этих значительных требований не было ни малейшего намёка на то какие-либо трофеи для итальянцев, хотя Союзники по Лондонскому Договору 1915-го обещали им Тироль и миллионы новых граждан из Европы и Азии. Не было там и ни одного вопроса о том, что албанцы могли подумать о передаче их сербам, а турки - о передаче русским.
    Это было требование того, чтобы народы Адриатики и Босфора были просто помещены в один блок, без каких-либо консультаций с ними. Как же тогда знаменитые принципы самоопределения, о которых трубили столь добродетельно?

   Карл I не позволил себе уныния перед столь завышенными требованиями. Он отправил ответ, который в значительной степени был благоприятным для двух принцев: он был согласен по Эльзас-Лорану и Бельгии. В отношении территории южных славян, оккупированной его войсками, он предложил создание автономного королевства, состоящего из Боснии-Герцеговины (до 1914-го территории Австрии), Сербии (тогда уже захваченной) и Черногории "существующей самостоятельно, но в рамках австрийской федерации, которая в течение веков доказала свои достоинства как объединяющей формации".

    Последнее предложение не было окончательным. Оно могло обсуждаться. Функцией конференции и является обсуждение. Император Карл I был в высшей степени примиренческим. Его изначальные уступки были огромными, несмотря на то, что он был членом военной коалиции, находившейся в победном положении, имеющей дело с военной коалицией Союзников, которая к 1916-му не достигла ничего, кроме унижения и ужасных кровавых поражений от Фландрии до Галлиполи. Но он был не осведомлён

 

160

о том, что Союзники, к которым он обращался, были связаны рядом секретных и часто противоречивых договоров, которые требовали от них расточительных трофеев для их участников. Эту схему не могли изменить никакие честные переговоры. После нескольких поездок в Невшатель и обратно принц Сикстус увиделся в Париже с Пуанкаре. Он также вступил в близкий контакт с Бриандом.
    После встречи с этой парочкой Ксавьер и Сикстус отправились на личную встречу с императором Карлом I. В строжайшей секретности и с огромным риском Карл приехал в Люксембург встретиться со своими зятьями - двумя бельгийскими офицерами в штатском на территории, оккупированной германцами.

    Тогда (22-23 марта 1917-го) Союзники всё ещё считали, что выиграют битву при Артуа, вместо чего будут побиты, как говяжья отбивная. "Я хочу мира, я хочу его любой ценой" - сказал молодой император Австро-Венгрии. Он заявил, что после того, как фундамент соглашения с Союзниками будет заложен, собирается оказать максимально возможное для него давление на Вильгельма II-го с целью принятия им участия в переговорах. В противном случае он, не мешкая, подпишет соглашение о сепаратном мире.

    Карл I пойдёт ещё дальше. Устные предложения могут быть искажены или им могут даже не поверить. В Люксембурге, где он рисковал оказаться опознанным и увидеть арест своих зятьёв, 24 марта  1917-го он лично сел за стол и на трёх листах написал письмо, подтверждающее его предложения. В своём рукописном письме Карл засыпал своих врагов любезностями: "Традиционная храбрость французской армии восхищает" - писал он. Он чувствует к Франции "глубокую симпатию". нужно было "лишь вернуть ей Эльзас-Лоран". Права Бельгии "должны быть полностью восстановлены". Что касается Сербии, то он более не говорит о федерации, а готов предоставить ей не только полную независимость, но и "адекватный и естественный доступ к Адриатике", как и обширные экономические уступки.

    Единственным, что он требовал от Сербии, увеличенной и обогащённой за его счёт, так это то, чтобы она более не терпела на своей земле такой преступной организации, как Чёрная Рука которая в Сараево была столь заметной. Это было вполне приемлемое требование. Пашич будет столь впечатлён рамками этих предложений, что сразу отправит в Швейцарию для их обсуждения своих эмиссаров.
    Для смягчения австрийцев он даже расстреляет своего бывшего соратника, полковника Димитриевича. Документ, написанный Карлом I, последствия принятия которого были потенциально полезны Европе, теперь доступен всему миру. Де Лонэ, знаменитый бельгийский историк, опубликовал его полностью.

    Окажись он принят в 1917-м, были бы сохранены жизни нескольких миллионов человек, а Центральная Европа не стала в 1919-м заповедником несправедливости белого мира, а через тридцать шесть лет - самой опасной колониальной территорией СССР. 31 марта 1917-го принц Сикстус снова увиделся с Пуанкаре. Пуанкаре продолжал темнить, но всё же не мог далее оставлять Союзников в неведении относительно этих фактов.

   К тому времени   французским президентом совета, а их к тому времени, до прихода Клемансо в 1917-м было уже четверо, был Александр Рибо. Он был старым человеком с истрёпанными нервами. Он, как сова, всматривался в собеседников через очки, жёлтые, как пара лимонов, которые он вечно неумело протирал. Тот, кого он боялся более всего, были не германцы, а его собственный парламент, который мог на него наброситься.
    Объявление о мирных переговорах означало риск взбучки со стороны парламента. Что если они выдернут его старые кости

 

161

из президентского кресла? Он отказался увидеться с принцем Сикстусом, несмотря на то, что тот был союзническим офицером и эмиссаром мира. Однако, было всё ещё необходимо информировать Союзников и предупредить Ллойд Джорджа. Для них проблема была очерчена совсем по-другому.
    Для Британии значимыми были не Страсбург, ни Брюссель и ни побережье Далматии - ими были  германский флот и германские колонии. Карл I не положил их в корзину для подарков.

   Затем были итальянцы. 8 апреля 1917-го, в Сен-Жан-де-Морье́не, Ллойд Джордж и Рибо подтвердили и умножили пункты Лондонского Договора 1916-го. Им пришлось иметь дело с министром Сонино. Единственным, что интересовало Сонино в мирном соглашении с Австрией, было обретение Трентино, Триеста и восточного побережья Адриатики.
    Это было тем, что Британия и Франция пообещали Италии, чтобы вовлечь её в войну. Ничто меньшее её не интересовало. Неутомимый принц Сикстус начал со встречи с поверенным Карла I в швейцарском Цуге, во второй раз встретившись с ним в Лозанне.

    И, наконец, несмотря на то, что он был офицером Союзников, 8 мая 1917-го он тайно проследовал в Вену, чтобы увидеться с императором Карлом. Из Хофбурга он вернулся с согласием императора, подписанным министром иностранных дел графом Черниным, "принимающим принцип обмена территориями с Италией". Таким образом, и здесь первоначальное предложение оставалось в силе.
     Сонино с присущеё ему сноровкой добивался получения дальнейших уступок, которые фактически были предложены уже в 1915-м, когда принц Бюлов пытался не допустить вступления Италии в войну. Трагедии в этом не было. Карл I просил для себя в обмен на многочисленные уступки гарантий целостности того, что останется от Австрии после потери ею как минимум Боснии-Герцеговины, Триеста и Трентино.

    Наивный император не предполагал, что могущественные масонские и антиклерикальные силы в французском правительстве не намерены после прекращения боевых действий сохранять существование самой важной католической страны в Центральной Европе - Австро-Венгрии. Уже были приняты тайные соглашения о том, чтобы изрезать её, разделить её провинции и  продать миллионы её обитателей.
    "На основе принятого соглашения" - повторял Карл I принцу Сикстусу, "Австро-Венгрия может заключить сепаратный мир". Были для этого какие-либо препятствия? Да, были. Перевод на французский, сделанный принцем, вызывал сомнения; он казался не соответствующим тексту Вены, составленному на немецком.

    Возможно, принц Сикстус слегка приукрасил предложение, к чему часто бывают склонны переговорщики, но такие недопонимания обычны в начале переговоров: переговоры должны поправить это, всё прояснить. Со стороны Союзников, особенно Франции, порядок можно было навести легко и быстро.
    Но Рибо сдвинул на нос свои большие жёлтые очки. Он собирался саботировать всё. Почему? Всё прояснилось в течение месяца. Сикстус проследовал в Лондон. Он увиделся с Ллойдом Джорджем и с королём и обсудил пределы возможного мира: включать ли Германию? Или сепаратный мир с одной лишь Австрией?

    Для принятия решения Ллойд Джордж предложил встречу в Компене между британской и французской сторонами. Конференция Союзников так и не состоялась. Франция не ответила, а Британия, со своей стороны, не настаивала. Рибо счёл лучшим ретироваться ещё до того, как Ллойд Джордж отправился в своё путешествие. Он поднялся на своих старых, скрипучих членах на трибуну во французской ассамблее, чтобы представить

 

162

это трусливое и провокационное обвинение: "Они придут просить мира, не столь лицемерно, как делают это сегодня, в этих ловких и изворотливых манерах, а открыто и на условиях, выгодных для Франции" (аплодисменты).

"Лицемерно" и "изворотливые манеры"  были весьма сильными выражениями для того случая, когда сам австрийский император и офицеры бельгийской армии с наивной открытостью  предлагали всё возможное и рисковали всем, что имели. Так французский министр публично совершил бесчестный поступок, не только нанеся Карлу I неприкрытое оскорбление, но и поставив в известность германского императора о том, что дружественный ему монарх Австро-Венгрии за его спиной предлагал Союзникам мирные переговоры.

    Немного позже Клемансо пойдёт ещё дальше. Несчастный Карл I, во избежание гнева Вильгельма II-го написал опровержение, стандартное для дипломатических отношений. Клемансо, став президентом совета, прочитал ассамблее секретное письма Карла, явно для создания между своими двумя врагами полной отчуждённости.
    Это был низменный поступок и пресекал все шансы на мирные переговоры с Австрией. Почему Рибо, "этот старый злодей", как назовёт его принц Сикстус, а после него и Клемансо могли позволить себе пасть столь низко?

    Прежде всего, они более не были в состоянии обсуждать возможность справедливого мира, так как были связаны дюжиной тайных договоров, подписанных его коллегами и британцами, выставившими на аукцион стони тысяч квадратных километров Европы и десятки миллионов её населения. Лишь полная победа позволит им выполнить их обязательства. Любой другой исход войны принесёт им неразрешимые проблемы со стороны их купленных задорого союзников.
    Австрия также была мишенью беспощадного заговора со стороны франкмасонства, бывшего на протяжении двух веков смертным врагом этого большого католического государства. Франкмасонам нужна была шкура Австрии, они хотели разделить её, расчленить на куски.

   Чех Бенеш был наиболее важной фигуре среди франкмасонов Центральной Европы. В 1919-м он вместе со всем мировым масонством за своей спиной с такой прозорливостью заявил о своих правах на всю северную часть Австро-Венгерской монархии, что проглотил более не-чехов, чем чехов. Именно в момент прохождения этих переговоров, 28 июня 1917-го в Париже, логове зловещего "Великого Востока" состоялся всемирный конгресс франкмасонов, для "построения общества, основанного на вечных принципах масонства".

    Австро-Венгрия был самым вероятным противником этого общества. В конце июня 1917-го, в Париже, франкмасонство подписало Австро-Венгрии смертный приговор, провозгласив, что необходимым условием мира является независимость Богемии и "освобождение" множества национальностей Австро-Венгрии, - "цели, которые не могут быть достигнуты без уничтожения Австро-венгерской империи".
    Ровно за три дня до начала ярого антикатолического масонского конгресса Рибо нагнули для обеспечения свержения Карла I. Поэтому речь Рибо его предваряла. Это был аперитив, предваряющий банкет, на котором левые заговорщики сожрут католическую Австро-Венгрию, заранее приготовленную с патологическим злорадством Рибо.

    Удивительно то, что германцы, должные быть уверены в праведности своего гнева, направленного на Австро-Венгрию, своего союзника, за секретные договорённости с врагом, были чрезвычайно сдержаны в своих протестах. Почему? А потому, что они занимались

 

163

тем же самым. Два офицера бельгийской армии были связными агентами Карла I. По странному совпадению агентами Рейха тоже были граждане Брюсселя. В то же самое время они были тепло приветствованы королём Альбертом I-м, тем самым, который был озабочен поддержкой социалиста Камиля Гюисманса, когда тот, в качестве президента Второго Интернационала старался собрать мирную конференцию в Стокгольме.

    После войны из бельгийского короля повсеместно сделали идеального союзника. В Париже ему была воздвигнута статуя, на которой самый стойкий воин выдвигается верхом на коне к победе. В действительности же король Альберт с самого первого до последнего дня войны сомневался в целях Союзников. Он никогда не вручал им себя полностью. Он хотел  сыграть в истории нейтральную роль - он хорошо усвоил уроки  истории  - алчность обеих сторон делала их в любой момент способными оккупировать и использовать его страну.

    Даже в 1914-м он отказался присоединиться на юге к разбитым французской и британской армиям. Наоборот, он отошёл в направлении Антверпена. После осени 1914-го он прижался к Изеру - маленькой бельгийской речке, упорно отказываясь покидать свою страну.
    Он не верил ни одному вероломному слову Союзников: свободе, справедливости, правам человека, которые они использовали для сокрытия своих корыстных интересов. У него не было иного выбора кроме руководства единственно интересами своей страны. Интересам Бельгии, вклиненной между двумя могущественными нациями, для которой зарубежные войны не приносили ничего, кроме горя.

   Стремясь лишь к миру, Альберт I-й позволил двум своим офицерам Бурбона-Пармы путешествие в Швейцарию, в Люксембург, В Вену, в Лондон, в Париж. Ему пришлось встретить их вернувшимися с пустыми руками. Тем не менее, появилась ещё одна возможность - от германцев, о которой было объявлено в Брюсселе - его оккупированной столице.
     С бельгийской стороны в новых переговорах участвовали три высокопоставленных персоны. Первой был кардинал Мерсье, епископ Бельгии. Он был высокий, изможденный философ, независимый духом, высшей степени благородным и величественным. Он открыл меня, когда я был юным студентом. Он был моим первым Учителем. Я всё ещё вижу его поучающим меня, ясноглазого, словно всматривающаяся птица, величественным, несмотря на свою сухопарость, подобным портрету Микеланджело.

     Вторым переговорщиком была женщина - Рошефуко, ставшая бельгийкой, выйди замуж за члена дома Меродов, в 1914-м возглавляемом графом, а сегодня - принцем. Третьим был бизнесмен, бензиновый король Бельгии, барон Эванс Копи. Немцем, который будет решающим элементом в этих новых тайных, полуофициальных переговорах, был барон ван дер Ланкен. Будучи атташе посольства, он знавал Поля де Ларошфуко. Военная фортуна предоставила ему ключевой пост в военной администрации Бельгии.

     Графиня Мерод, заботящаяся о всех, пострадавших от военных невзгод, неоднократно беседовала с ван дер Ланкеном, особенно бывая до войны в Париже. В частности, она вынудила его принять петицию от кардинала Месье, требующую помилования для двух мужчин-переговорщиков - его поверенный был официально уполномочен помиловать семнадцать бельгийцев, ожидавших в то время казни.

     Вышло так, что епископ Бельгии, желавший поблагодарить германского дипломата, вынужден был встретиться с ним в доме графини де Мерод. Затеи они впервые

 

164

обсуждали возможность восстановления мира. Кардинал требовал от представителя Рейха активного присутствия на переговорах между Германией и Союзниками.  Немец поймал кардинала на слове и отправился в Берлин.
     В октябре 1916-го он снова виделся с кардиналом, который, выслушав его, выразил своё неудовольствие. Его новая поездка в Берлин в начале 1917-го привела к встрече в Бад Кройцнахе меду канцлером Рейха, госсекретарём иностранных дел, маршалом фон Гинденбургом и генералом Людендорфом.

     На этой секретной встрече в конце апреля 1917-го договорились об уступке некоторых территорий Рейха в юго-восточном Эльзасе и франкоговорящем Лоране. Французская армия тогда ещё не вошла в Мётц под звуки оркестров, хотя это уже назревало. Не следует забывать о том, что весной 1917-го германцы ещё обладали преимуществом, но они уже готовились к территориальным уступкам.


     "Когда я вступил в контакт с правительством Рейха" - писал впоследствии Ланкен, - "оказалось, что Берлин явно придаёт огромное значение этой инициативе. Канцлер Бетман-Гольвег и секретарь поддерживали меня по всем пунктам". Ещё более поразительная информация: "И с фельдмаршалом фон Гинденбургом, и с генералом Людендорфом, к которым при других обстоятельствах было трудно подобраться, было то же самое. Следует отметить, что в течение всех этих событий генерал Людендорф ни разу не забывал спросить об их развитии и был обеспокоен успехом того, чем я занимался".

     Это, конечно, не абсолютное доказательство, но является отражением желания к переговорам с германской стороны. Когда в течение всей войны такую позицию демонстрировали уполномоченные Союзников? Когда французские или британские политики или военные делали похожие жесты? Германцы показали отстутсвие у них боязни того, что враги решат, что они собираются проиграть войну.
     И ещё до начала переговоров был поверенный, официально уполномоченный на безусловные первоначальные уступки. Если нить находится в руках умного переговорщика, то он никогда не смотает  с катушки слишком много. Было упомянуто даже имя этого переговорщика.

     Барон фон Ланкен указал на то, что готов начать переговоры меду германцами и Союзниками с одним из своих довоенных знакомых - человеком, который был самым обворожительным политиком Франции - Бриандом. В промежутке меду двумя мировыми войнами Брианд стал самым известным французским политиком в Европе, со своим низким голосом с мягкими гармониями, усами, свисающими, как ветви кустарника, скромно одетый в деловой костюм и постоянно роняющим пепел своих бесконечных сигарет.
     В июне 1917-го он подал в отставку с поста премьер-министра, не дождавшись трёх месяцев до истечения срока. Причём несмотря на то, что мог быть превосходным неофициальным представителем Союзников. Графиня де Мерод, едва получив от ван дер Ланкена паспорт, сразу отправилась в Париж, где немедленно встретилась с Бриандом. Она выдвинула предложение о разговоре с Ланкеном в Швейцарии. Брианд немедленно явился (19 июня) на совещание с Пуанкаре. Последний был не особо оптимистичен.

     Тем не менее, он уполномочил Брианда на встречу с ван дер Ланкеном. Тем временем, действиям принцессы в Париже новый импульс придал второй бельгийский демарш. Во Францию прибыл второй эмиссар для дальнейшей поддержки предложений ван дер Ланкена. Однако, тот не хотел предпринимать никаких действий, не получив согласия


165

от главы бельгийского правительства, М. де Броквиля, который, как и его король, получил приют в Сант Адресс, что возле Гавра. Он отправил им письмо от ван дер Ланкена с предложением о встрече с эмиссаром Союзников. Брианд, Копи и Броквиль спланировали встречу в Париже, в Ритце.
    Броквиль был конструктивен: "германские предложения имеют важное значение". Брианд был впечатлён. Он сосредоточился и приготовился. Но увы, Франция была демократией: правительство Рибо пало, новое правительство было сформировано Панлеве - путаным, но честным математиком, который намного лучше жонглировал логарифмами и гипотенузами, чем разбирался в дипломатических тонкостях.

    Подготовку пришлось начинать снова. Копи, Брианд и Пуанкаре с новым премьер-министром взвешивали возможность переговоров. "Мы должны идти до конца" - заключил Пуанкаре. Пуанкаре всё ещё был прохладен к этой идее, но не возражал против неё. Он был человеком, редко противостоявшим развитию событий: он расставлял свои сети, стоял не шелохнувшись и ждал, когда в ней окажется противоположная сторона.
     Рибо, который уже торпедировал мирное предложение императора Карла I, остался в кабинете в качестве министра внутренних дел, что было не слишком убедительно. Брианд предложил план мирных переговоров, выходящий за пределы германских предложений, насколько этого можно было ожидать.

     Вместо части Эльзас-Лорана он требовал его целиком, он же настаивал и на военных приготовлениях; с другой стороны, "Франция не будет поднимать вопрос ни левого берега Рейна, ни о политической и экономической свободе немецкого народа". Как игроки в покер, обе стороны внимательно изучали свои карты.
    Однако, препятствия оказались совершенно неразрешимыми. Подобная подготовка была обычной даже для более скромных переговоров. Копи, проинформированный перед возвращением в Брюссель, встретился с ван дер Ланкеном. Брианд сам предложил 2 сентября 1917-го в качестве даты встречи в Швейцарии.

    Копи в письменной     форме подтвердил ему свою уверенность в успехе. "Такой поворот событий дал графине Мерод и мне полную уверенность в том, что Германия готова на самые большие уступки, что вселяет надежду на успех предложений об её уходе с оккупированных территорий, компенсациях и репарациях, а также реституции Франции Эльзас-Лорана". У Копи были причины выражать такие мнения.
     11 сентября Кайзер сам присутствовал на встрече в имперском дворце Белвью, решения которой шли намного дальше уступок, гарантированных в Бад Кройцнахе. На встрече присутствовали все военные и гражданские руководители. Нет нужды говорить о том, что германцы не собирались отказываться от всего до того, как их представитель переговорит с Бриандом.

     Но если ван дер Ланкен им поверит, они будут готовы на долгий путь. "Мой план" - пояснял он в своих мемуарах (стр. 223), - "состоял в том, чтобы заставить Брианда тем способом, которым я его выслушивал, изложить его планы возможно яснее и до некоторой степени узнать его окончательную "цену" . Затем как можно скорее отправиться в Берлин, настоять на немедленном ответе и вернуться обратно в Швейцарию к Брианду с максимально возможной быстротой".
      Бельгийский историк Делоне, с увеличительным стеклом анализировавший каждый фрагмент досье и опрашивавший каждого подходящего свидетеля, подытожил признания неофициального эмиссара Кайзера: "Ланкен заверил Копи и графиню де Мерод в том, что получал приказы для заключения мира и что если предложения, которые он был

 

166

уполномочен сделать Брианду, покажутся недостаточными, он немедленно попросит у Берлина новых инструкций". (Histoire de la diplomatie secrète, p. 84). Позднее он добавит: "С учётом усталости воющих сторон решение проблемы Эльзас-Лорана вполне могло быть найдено". 21 сентября 1917-го, в вечер встречи с  Бриандом, барон ван дер Ланкен сошёл с поезда в Уши-Лозанне и направился в отель "Де Шато".
     Графиня де Мерод и барон Копи уже были в городе, в отеле "Beau Rivage". "Ланкен" - рассказывал Делоне, - "выразил свою убежденность в том, что запланированная беседа будет полезна для выработки окончательного решения. Он подтвердил им, что у него не было новых контактов с германским Генеральным Штабом и что переговоры начинаются в благоприятных условиях".

     На следующий день встреча должна была состояться у французского генерала, бывшего другом Брианду. Они тщетно дали прибытия Брианда. 23 сентября барон ван дер Ланкен, оставшись ни с чем, собрал свой чемодан, потрясённый подобным уклонением со стороны французского переговорщика без какого-либо объяснения или извинения.
    Это фиаско обеспечил франкмасон Рибо. Он задал велеречиво вопрос британскому правительству: "Будет ли правильным избавить м. Брианда от поставленной ему ловушки?". Какой ещё ответ мог дать секретарь по иностранным делам Соединённого королевства, кроме заявления о необходимости избегать ловушки? Какой ловушки?

    Как и венское предложение, германское было безупречно и бесстрашно доставлено честнейшими переговорщиками под эгидой союзного правительств Бельгии. "То, что казалось нам самым мерзким" - писал Делоне, - "были слабость пуанкаре, неверие рибо... Миллионы людей всё ещё гибли за две эльзасские крепости".
   Но  все попытки к перемирию, которые всё ещё предпринимались, включая ту, которая была доверена Noullens, французскому послу в Ст. Петербурге, как по шаблону потерпели неудачу одна за другой.

    Планы франкмасонов исполнялись безупречно, какой бы ужасной ни была бойня. Германия и Австро-Венгрия должны были быть уничтожены.

 

 

Глава 29

Президент Вильсон, "полковник" Хаус

 

    О многих попытках к заключению мира во время ПМВ, все из которых оказались безуспешными, невозможно говорить без упоминания мирных переговоров, инициированных американцами, а точнее - президентом Вудро Вильсоном. Эти переговоры также провалились. Но их природа была очень специфической, и они велись с целью изменения картины мира.
    Прежде всего, они были самой первой попыткой мирных переговоров и начались уже в 1914-м, даже до навала войны. Искренность их очень скоро оказалась подозрительной. Они были очень объективны в 1914-м с мая по июль, проходя в первой инстанции, а в сентябре после великих германских побед во Франции и Пруссии показали некоторую тенденцию к признанию того, что Вильгельм II-й, император Германии, был единственным, кто желал мира.

    С 1915-го по 1917-й они немного, а затем всё сильнее благоволили Союзникам, и это весьма лицемерно камуфлировалось, так как было необходимо не разочаровывать избирателей, 90 процентов из которых были за нейтралитет. Тайная благосклонность правительства Вильсона к Союзникам закончится весной 1917-го вступлением в войну Соединённых Штатов.

    Великая и тотальная эволюция войны    начинается с этой точки, когда из Европейской войны она трансформировалась в мировую. Пустяковая франко-британско-русско-германская ссора окажется позади. С одной стороны падёт царский режим и его место займёт коммунизм. С другой - на весы мировой политики Америкой будут брошены   огромные силы,  доселе не опробованные и практически неведомые.
    Вмешательство соединённых Штатов изменит всё. Оно обеспечит европейской войне, увязшей во Фландрии, совершенно другую ориентацию. Оно полностью изменит расстановку сил в бросившейся в объятия смерти, теперь уже анемичной, Европе, которая уничтожала себя как мировую державу.

    В течение нескольких десятилетий на двух гигантских площадях суши подойдут к концу две тысячи лет европейской экспансии. С 1917-го европейская война

 

213

(В оригинале некоторые главы были приведены дважды, отсюда и разрыв в нумерации страниц перевода - прим. перев.)

будет ни чем иным, как гражданской войной; мир изменится навсегда. Невозможно понять природу Первой Мировой войны без анализа значимости роли Соединённых Штатов Америки, которую она играла с 1914-го по 1918-й. Кто в Соединённых Штатах то время был главной движущей силой?.
    Все говорят о Вильсоне, который очень быстро стал считаться властителем судьбы человечества. С другой стороны, кое-кто поговаривает о полковнике Хаусе, почти мистической фигуре, кто был всемогущим ментором президента Вильсона. Кто был этот теневой полковник Хаус? И кто на самом деле был Вильсоном?

* * *

     Вудро Вильсон, президент соединённых Штатов, был строгим, суровым кальвинистом, сыном, внуком и зятем пресвитерианских священников. "В течение всей своей жизни он утром и вечером возносил свои молитвы, стоя на коленях. Он читал библию каждый день. За свою жизнь он износил две или три библии. перед каждым приёмом пищи он возносил хвалу всевышнему" (Bullitt, President Wilson, p.36).

    Буллит оставил весьма выразительный портрет этого "щуплого парня" с "большим нежным ртом": У  него были светлые серые глаза и пепельно-светлые волосы. Зрение у него было очень слабым. Он был худым, бледным и слабым. Он начал носить очки, будучи ещё в детской одежде. Более того, его с детства в течение всей жизни мучило кишечное расстройство. Его баловали и отец, и мать, и две старшие сестры, но это расстройство не проходило, причиняя ему мигрень и проблемы с желудком.

    Он был таким слабым, что родители даже не отправили его в школу. Он не знал алфавит до девяти лет и не умел читать до двенадцати".

     Его  невзрачность усугублялась из-за очков, сидящих на его выступающем носу и его ужасно плохих зубов. Хотя он никогда не улыбался, они выдавали их кариес коричневыми и синеватыми пятнами среди блеска золота. У него был синевато-багровый цвет лица с нездоровыми красными пятнами. Его ноги были слишком коротки для туловища, поэтому когда он сидел, то был более заметен, чем когда стоял.
     Он столь плохо разбирался в международной обстановке, что на карте едва мог отличить одну страну от другой.  Будучи очень скупым, он пугался от цен на телеграммы и долго колебался перед их отправлением. Его единственными увлечениями были бильярд и праведные семейные читательские сессии по вечерам.

     Однако, такой взгляд на Вудро Вильсона не является исчерпывающим, по крайней мере полностью, так как в течение всей своей карьеры Вильсон для всех остальных служил просто завесой. Настоящим хозяином Соединённых Штатов в те дни, вплоть до роковой версальской конференции, был не Вильсон, а человек, который владел им полностью и сделавший его президентом Соединённых Штатов, а с 1917-го - партнёром Союзников по Первой Мировой.
     Эти ментором Вильсона был таинственный "полковник", который никогда не занимал никаких официальных постов. Скрытый и вкрадчивый, он всегда работал из-за кулис и под прикрытием. Его имя было Эдвард Мандел Хаус. "Общество вводилось в заблуждение, это - несомненно", - писал Шарль Сеймур, известный американский профессор истории. Отец Хауса, имевший еврейские корни, прибыл

 

214

из Англии; его отчество было именем еврейского коммерсанта, друга его отца. Его отец по прибытию в Америку сначала получил гражданство Мексики. Затем он воевал за то, чтобы Техас стал республикой. Будучи хитрецом, он получил с этого сотрудничества причитающуюся ему долю. Позднее он разделил кампанию с федеральным правительством Севера,  затем снова попытал с ним счастья.
     "Четыре разных флага" - лаконично выражался он. Семья очень разбогатела благодаря торговле торговле хлопком во время "мрачных и бурных" ночей войны между штатами. Естественно, Они делали деньги и на торговле оружием и боеприпасами. Эта деятельность увенчалась покупкой целого квартала в городе Галвестон.

     Его сын, будущий менеджер Вильсона, вырос среди пороха. "Мой брат" - вспоминал он, - "однажды получил ожог от взрыва на пол-лица. Он остался обезображенным на всю оставшуюся жизнь. Я сам не знаю, как мне удалось не убить себя в течение сотни раз". В школу он брал небольшой карманный арсенал: "Вдобавок к револьверу у меня был большой нож. Это оружие позволяло мне держать своих дружков на почтительном расстоянии". Он проводил время в горах, "где мог пострелять".

    Когда ему исполнилось семнадцать, он полюбил другой вид борьбы - политические баталии и стал своего рода тайным агентом Уильяма Тилдена, кандидата в президенты от демократов в 1876-м. "Я закончил с этим, когда понял, что двое или трое сенаторов, а также столько же представителей вместе с президентом лично управляют всей страной". В двадцать пять лет он преуспеет в установлении направления страны лично, не деля это с двумя или тремя сенаторами.
     Был ли он хотя бы нормален? "Однажды" - вспоминает он, - "когда я очень высоко взлетел на качелях, один из канатов порвался и я упал на голову". Пострадала ли она? Но уж канат его политических качелей точно не пострадал. Его отец умер, оставив ему большое состояние, сделанное во время Гражданской войны, и Хаус начал завоёвывать Техас политически.

     Техас в то время, как он описывал его, "был приграничным штатом, где закон был на стороне индивида с самым зорким взглядом и быстрой рукой, и где вы умирали, не сняв ботинок". Однажды в баре Колорадо его оскорбил один амбал: "Я схватил и направил на него свой шестизарядный, но бармен перепрыгнул через стойку и бросился между нами. Ещё пять секунд, и и я бы убил человека".

     Получив такую подготовку, он взялся за карьеру, которая однажды сделала его человеком, направлявшим ход мыслей президента Америки. Хаус возглавил кампанию кандидата в губернаторы от демократической партии, человека по имени Хогг, которого избрали в основном благодаря продвижению Хауса. "Эта кампания" - вспоминал Хаус, - "была настоящей битвой".
     Благодаря Хоггу Хаус был стремительно повышен в звании от барного скандалиста до полковника. Впоследствии его будут называть не иначе, как "полковник". Полковник кого? Никого. Он не провёл и часа в военных казармах, но в то время в Техасе у губернатора Хогга была власть именовать кого угодно почётным полковником.

* * *

215

     Техас стал для него мал. "Я начал уставать от него" - вздыхал он. "Идите на передний край!  Теперь Вы принадлежите именно ему!" Передним краем было Восточное Побережье - Нью Йорк. Его внимание привлёк губернатор Нью Джерси, человек по имени Вудро Вильсон. Согласно полицейскому досье он никого не убил и не ограбил; его речи, очень академические, были обильно умащены моральными банальностями столь дорогими для избирателей; говорили, что им легко управлять.
    Великолепный президентский материал! - решил Хаус, его выбор был сделан, и он немедленно мобилизовал своих агентов: "Я разделил сорок техасцев на четыре группы и поручил каждой группе штурм одного из ненадежных южных штатов". Он разместил пропагандистские центры в каждом городе, как это делается сейчас при рекламе новой марки моющего средства.

     5 ноября 1912-го Вудро Вильсон, стоявший на плечах полковника Хауса, был избран президентом. Вильсон сформировал своё первое правительство, но Хаус взял за правило не занимать никаких постов. Но его рука была вездесуща, невидима и быстра, как молния.
     В конце 1913-го, когда Вильсон отправлял его на встречу с Вильгельмом II-м, то вооружил его следующим простым, но поразительным напутствием: "В Соединённых Штатах Вы являетесь Властью, стоящей за Троном". Да, именно Вильсон сам произнёс слово "Власть" с заглавной "В".

     Именно в этом качестве его собирался принять Вильгельм II-й, и с этого времени надо отсчитывать начало попыток США повлиять на европейскую войну. Эта "Власть" собиралась стать высшей властью не только Соединённых Штатов но, год спустя, и Первой Мировой войны. Без тайных, но настойчивых интриг этого манипулятора не было бы ни Версальского Договора, ни тем более, Второй Мировой войны - ядовитого гриба, выросшего на гнили первого. Полковник Хаус был ключевой фигурой 1914-1918-го.

    В Европе тех лет никто даже не подозревал о существовании Хауса, кроме нескольких глав государств и, в 1919-м, дюжины лидеров т. наз. "мирной" конференции. Клемансо приватно называл его "сверхцивилизованным беглецом из степей Техаса". Для остального же мира существовал только Вильсон.
     В январе 1919-го Вильсона будут принимать в Париже как самую важную знаменитость в мире. Однако, самым важным человеком, бывший таковым с 1913-го, был другой - тень, довольствовшаяся гостиничными номерами Берлина, Лондона и Парижа. В 1917-м и 1918-м, в обстановке воровской тишины, Хаус доставил Союзникам, этим пожирателям людей, два миллиона прекрасных американских парней, не говоря о миллиардах долларов и мотовских количествах материальных ресурсов.

     Хаус обрёл свою власть над Вильсоном столь быстро ещё и потому, что последний всегда жил в феноменальном отдалении от европейских проблем. "М-р Вильсон"- цинично пояснял полковник Хаус, - "не имел опыта в государственных делах". И добавлял: "позиция президента Вильсона в отношении ситуации в Европе ограничивалась безразличием".
    Это безразличие было достаточно натуральным. Платформа, на которой Вильсон стал президентом Соединённых Штатов, не предполагала, что мир существует ещё и за Потомаком. "Платформа демократов" - отмечал Хаус, - "не содержит ни одного слова о международных отношениях или проблемах за исключением одного намёка на Филиппины". В действительности это безразличие разделяла почти вся

 

216

Америка. В начале президентства Вильсона Хаус искренне заметил, что "в Соединенных Штатах было лишь несколько граждан, которые могли показать какие-либо знания в области международных отношений или кто проявлял к ним какой-либо интерес". (Intimate Papers of Colonel House, vol. 1, p. 272).
    Что же касается дипломатии, то вступающий в должность президент Вильсон, занявший свой кабинет в 1913-м, был в этом невежественен настолько, что это трудно даже представить. Все важные дипломатические посты в Соединённых Штатах после выборов были распределены, как на аукционе, между электоральными помощниками президента, независимо от степени их невежества.

    "Меня одолели соискатели должностей" - стонал Хаус. "Кандидаты на работу сводят меня с ума! Шестьсот заявок на один пост. Все чего-то хотят. У моих ног - все эксцентрики страны. Голодная свора" - закончил он. Хаус перешёл на кандидатов в федеральные судьи. Двое были слишком жирными. У другого не было подбородка. Остался лишь один, кто был достаточно презентабелен. "У меня всё-таки остался один кандидат" - продолжал Хаус, терпеливый, как Иов, - "но у него большая бородавка за ухом, и я вынужден был порекомендовать ему постараться не показывать эту часть его головы".

    При назначении новых послов их предшественники - республиканцы, разлетались в разные стороны, как пустые консервные банки - процедура не слишком отличалась от предыдущей. "Люди, находившиеся в партии, не видели в посте посла ничего, кроме возможности назначения политических фигур, поддержкой которых стоило заручиться" (House, I, 210).

     Наконец, Вильсон отправил послом в Берлин судью, который получил эту должность от Хауса, когда понял, что не сможет получить её по заслугам. Что же до нового американского посла в Лондоне, то у него не было даже зачаточных знаний об этой работе. "Этот человек" - почти издевательски заявил нам Хаус, - попросил м-ра Брианда (госсекретаря) быть столь любезным, чтобы оставить для него место в детском саду для того, чтобы он как можно быстрее мог изучить самое необходимое для его работы. Брианд ответило с улыбкой: "Сначала я должен изучить их сам".

     Посольского кандидата в детский сад звали Герард. по прибытии в Лондон ему пришлось решать "низменные вопросы одежды" и на церемонию при дворе - надеть бриджи. "Я нахожу" - писал этот новоиспеченный дипломат, - "что принимать герцогиню к обеду - весьма трудоёмкая задача". Берлинский персонал также счёл соответствие имперским салонам нелёгким делом.
     "Нами, американцами" - писал Хаусу новый посол Герард, описывая своё первое путешествие по Берлину в составе придворной свиты, - "овладевает весьма траурное настроение после облачения в наши чёрные фраки. Мы, должно быть похожи на траурную процессию в этих каретах, сплошь обрамлённых стеклом".

     Их там прозвали "чёрными воронами". Все эти вновь назначенные дипломаты отправились на работу бесцельно, что в Берлин, что в Лондон, не получив ни одной строчки инструкций от Вильсона. "Вскоре после назначения м-ра Пейджа в посольство при Сент-Джеймском дворе" - вспоминал Хаус, - "я спросил Вильсона, снабдил ли он новых послов какими-либо дополнительными инструкциями. Президент ответил отрицательно". Как однажды сказал британский премьер-министр: "Они ходят по тонкому льду".

 

 

Глава 30

Америк выбирает свою сторону

 

    Вильсон жил скромно. Когда у него останавливался Хаус, они пользовались одной ванной комнатой. После ужина президент читал вслух "Приключения в Аркадии". Он заводил будильник, выгонял кошек и вставал каждое утро в шесть тридцать. Его гости в Белом доме не шиковали: "Курить было нечего, а из питья - одна вода" - вспоминал Хаус.
     "Оказалось, что он не может осмысливать одновременно более одной мысли за один приём. Я сожалею" - писал Хаус", - "но он иногда решал очень важные вопросы без какого-либо особого их рассмотрения". (House, I, p. 103).

     За этим президентским фасадом Хаус действовал очень ненавязчиво. "Он мог ходить по опавшим листьям тихо, словно тигр" - говорил сенатор Гор. Хаус наслаждался своей властью, реализуемой из-за трона и в течение всех восьми лет дёргал нити президентской власти. Вильсон оказался вполне доволен этой обстановкой.
    "М-р Хаус - моё альтер эго. Он является мной, который от меня независим. Его мысли и мои - едины". В европейских делах м-р Хаус реализовывал свою власть, как неизбранный президент, к которому в то время не было ни малейшего интереса ни у общества, ни у политиков. Мир будет свидетельствовать странный спектакль сопровождения президентом Хауса до его поезда с полным почтением.

     "Полковник" Мандел Хаус был отправлен в Европу представлять интересы соединённых Штатов и президента без какого-либо официального мандата. С января 1914-го до конца июля 1914-го он будет оправлять Вильсону многочисленные письма с собственной интерпретацией болезней, которыми страдала Европа: конфликты били идиотскими и только неевропейский арбитр мог окончательно их разрешить.
     В Европе Хаус составил о себе экзотическое представление. Германские генералы пытались говорить с "полковником" о военной стратегии, но без какого-либо успеха. Наконец, Хаус объяснил, что он является в большей степени политическим стратегом, чем полевым тактиком и приехал лишь для того, чтобы встретиться с Кайзером.

     Кайзер тепло встретил Хауса в Потсдаме: "Его английский ясен и осознан" - писал Хаус Вильгельму, - "Он слишком джентльмен для того, чтобы монополизировать беседу. Он говорит и слушает. Он хочет мира, так как этого требуют интересы Германии. Он проявляет добрую волю и восхищение англичанами". Хаус выразил свои мирные планы: "Я сказал Кайзеру, почему я предпринял свою миссию и почему оказался в Германии

 

218

в первую очередь. Я хотел говорить с ним. Возможно, американец проявит себя лучше европейца в решении подобных вопросов". Хаус был очень горд возможностью заявить о том, что Кайзер воспринял его "доводы": "Я преуспел настолько, насколько мог это вообразить. Я очень удовлетворён результатами".
     Хаус полагал, что единственной угрозой миру был Кайзер, и что его победа над ним фактически решает все проблемы. Оставались лишь формальности: Визит в Париж и  в Лондон для скрепления европейского мира. Однако, именно в этих двух городах он потерпит полное поражение.

     В Париже шарманки политиков звучали, как обычно. В Третьей Республике за десятилетие менялось до 500 министров. Хаус прибыл во время неистовой смены портфелей. Он не нашёл никого, кому бы мог рассказать о своей миссии. Кроме того, Париж был полностью поглощён событиями вокруг мадам Кайло, которые изгнали все другие из передовиц на целый месяц. Конкуренции этому Хаус выдержать не мог. 9 июня 1914-го он покинул Париж ни с чем.
    Лондон встретил его с аналогичным отсутствием интереса: "Лондон полностью поглощён социальным вихрем. Делать там какой-либо дело невозможно. Люди думают только об Аскоте и о раутах. Я оказался на бесплодной почве" - писал Хаус.

     В большинстве случаев он встречал людей, старательно избегавших ответственности. Наконец, он добился приёма сэром Эдвардом Греем, чьи главные интересы относились к рыбалке и птичьим призывам. Он знал 41 разный призыв, сообщил он Хаусу. Хаус нашёл его "информированным о Соединённых Штатах и их институтах".
    Где бы он ни оказывался, пытался везде продать свой мирный план: "я настаиваю на важности принятия упорядоченной политики международного сотрудничества, преследующей практические цели".

     Это было именно тем, чего не хотели его напыщенные собеседники. Хаус сопоставил разные позиции: Берлин был явно позитивным, в Париже никто не хотел с ним говорить, а в Лондоне говорить о мире боялись  до смерти, даже возможности говорить о мире.

     В то время Сараевское убийство ещё не случилось. Не было и официального заявления об антигерманской позиции, хотя британский истэблишмент и ненавидел германских торговых конкурентов. Два месяца спустя британское правительство и пресса громко объявят, что Кайзер хотел войны. В середине июня 1914-го, однако, он был единственным, кто нашёл время выслушать и одобрить план Хауса.
     Он единственный принял посредничество Хауса по сохранению мира в Европе. Хаус не находил объяснения тому, почему остальные отказались от сотрудничества. Грей намекнул на причину этого: "Я должен принять во внимание французскую и русскую восприимчивость". (House, I, 307). Почему переговоры о мире не нравились французам и русским?

     Сэр Уильям Тирелл разделил точку зрения Грея: "Я ищу способа сблизиться с германцами не раздражая других членов Антанты". Приём оказался показательным. Проблема приобретала неотложность: к тому времени с момента Сараевского убийства 3 июля 1914-го прошла неделя.  Британское правительство отказывалось идти на какое-либо общение с германцами. Попытки Хауса были безуспешны: "До отъезда я пытался получить ответ, но сэр Эдвард дипломатично спустил вопрос на тормозах".

 

219

     После всего этого 9 июля 1914-го Хаус написал Кайзеру письмо на трёх листах:

  Целью моего путешествия было изыскание возможности обеспечения более дружественных отношений между великими державами. С учётом выдающегося положения, занимаемого Вашим Величеством в мире и Вашего общеизвестного стремления к установлению мира, я срочно прибыл в Берлин, о чём известно Вашему Величеству. Я никогда не забуду дружественной поддержки моего плана, оказанной Вашим Величеством, а также ясного понимания существующего в мире положения вещей, предложенного Вашим Величеством.
     Ваше Величество вселило в меня уверенность в благосклонном одобрении проекта, предложенного моим президентом. Я покидаю Германию, счастливый при мысли о том, что Ваше Величество применит своё высокое влияние на дело мира.

     В Британии он не получил возможности увидеть британского монарха ни вблизи, ни издали, в то время, как в Потсдаме он был приглашён за стол императора и имел полную свободу в длительной с ним беседе. Британские министры, встретившие его, вели себя очень уклончиво; они видели в Хаусе несвоевременность и неприятность.

***


     Вильсон был всё ещё воодушевлён успехом Хауса и думал, что мир был в его руках: "Ваше письмо из Парижа" - писал президент, - написанное сразу после того, как Вы покинули Берлин, вызвало у меня глубокую радость. Я верю и надеюсь, что Вы заложили первый камень в фундамент величайших достижений". 31 июля 1914-го Хаус написал своё последнее письмо президенту:

  Мне не удалось передать им осознание крайней неотложности немедленного действия. Они позволили событиям развиваться бесконтрольно, не дав мне определённого ответа, который я хотел отправить Кайзеру. Если бы мой проект продвигался и дальше, то Германия могла бы оказать давление на Австрию и основание для мира было бы сохранёно.

      Прошло сорок пять дней, но в Лондоне Хаус не убедил никого. профессор Чарльз Сеймур из Йеля напишет после войны: " Если бы только Британия в то время согласилась последовать предложениям Хауса, мы могли бы достичь международного соглашения ещё до Сараевского убийства". "Моё правительство" - делает вывод Пейдж, посол США в Лондоне, - "делало всё, что могло для предотвращения войны".

     Отвержением американских предложений правительства Франции и Британии продемонстрировали свою воинственность. Они были настроены на войну и  не собирались уклоняться в сторону мира. Кайзер часто говаривал во время своей послевоенного голландского изгнания: "Визит Хауса в Берлин веной 1914-го почти предотвратил войну".
     Союзники жаждали войны настолько что, несмотря на успех германцев, отказывались участвовать в переговорах, несмотря на ужасающую цену этого, оплаченную жизнями. Хаус со временем примет сторону британцев, но у него никогда не исчезнет сомнение по поводу виновников войны: "Я часто спрашивал себя кто повинен в войне" - писал он 15 апреля 1915-го. "Я никогда не кривил душой. И сейчас я могу сказать то, что думаю: я не верю, что Кайзер хотел войны".

     В течение более двух лет Вильсон искренне несколько раз пытался провести мирные переговоры,  в то время как Хаус всё более приближался к Союзникам. Усилия Вильсона вызывали у Союзников явное раздражение, чьей заветной целью было уничтожение Германии. Никому не было позволено в это вмешиваться. Кроме воли к миру, настойчивые усилия Вильсона предпринимались с прицелом

 

220

на мнение избирателей, которые практически единодушно симпатизировали нейтралитету. До апреля 1917-го правительство США поддерживало свой мирный курс. В конце же интриганское мастерство Хауса и Бальфура поставило Америку на рельсы войны.