На главную

Леон Дегрель. Гитлер: Рождённый в Версале. + 31-33 главы
(развернуть страницу во весь экран)

31 Глава

Большой бизнес

 

    К концу 1914-го большой американский бизнес  явственно почуял, что европейская война, как бы ужасна она не была, может быт обращена в сногсшибательную прибыль. Усилия Вильсона к миру были ослаблены натиском бизнесменов от войны, которые почувствовали себя обязанными ухватить благоприятнейшую возможность века.
     За несколько лет Соединённые Штаты, с их полумиллионом промышленных рабочих в начале 20 века, станет не только мировой житницей, но и промышленным гигантом. Воюющим нациям было необходимо американское сырьё: за четыре года производство меди выросло наполовину, производство цинка удвоилось, производство стали подскочило с 33 до 45 миллионов тонн, добыча угля выросла на 172 миллиона тонн.

     За годы с 1914-го промышленный потенциал Америки увеличится в пять раз. Судостроение достигнет трёх миллионов тонн по сравнению с 200 000 1914-го. Прибыль в промышленности взлетит до 20 - 50 процентов. За четыре года войны американский экспорт  возрастёт так же, как он вырос за предшествующие 125 лет американской истории.  
    Экспорт пшеницы и муки удвоится, а мяса и стали - учетверится. Военная экономика сделает базирующиеся в Америке банки реципиентами половины всех мировых золотых запасов.

     Банки в обеих Америках получили огромные прибыли от европейской войны. Огромные рынки Южной Америки, до этого времени контролировавшиеся британским капиталом, открылись для американского бизнеса. Американские инвестиции в Латинскую Америку за несколько коротких лет выросли в 13 раз, и американские кампании достигли контроля более двух третей  всего экспорта фруктов, резины, сахара, масла, нитратов и меди. Американский бизнес получит 47 процентов международной торговли Бразилии и 50 процентов - венесуэльской и будет экспортировать вдвое больше британских кампаний.

     Размещённые в Америке банки продвинутся в Латинскую Америку.  Трастовый Моргана в аргентине, Торговый в Венесуэле и Перу, "Нэшнл Сити" в Бразилии и Уругвае  - это лишь самые крупные банки. И всё же, хотя война создала для банков прекрасные условия, большинство американцев всё ещё считала её непостижимым конфликтом, вовлечения в который Соединённые Штаты должны были избегать. С самого

 

222

начала Союзники бомбардировали Америку историями о германских злодеяниях. Но их вред был ограничен, так как кроме нейтральных настроений народа американские СМИ, большинство из которых контролировались влиятельными евреями, было, исходя из их интересов, прогерманскими.
     Еврейские деньги и людские ресурсы в изобилии экспортировались в большевистскую революцию, и Германия считалась жизненно важным элементом для свержения царского правительства и установления большевистского режима. Но уже к 1917-му Германия утратила свою значимость: царь к этому времени был свергнут, а Кайзер показал свою бесполезность в деле убеждения его турецких союзников для уступки их палестинской провинции в качестве дома для евреев.

      И, хотя Турки не хотели отдавать Палестину, особенно в то время, когда чаша весов войны склонилась в её сторону, британский истэблишмент был более, чем рад уступить Палестину мировому еврейству в обмен на его благосклонность. Сделку заключил лорд Бальфур: в качестве признания помощи евреев во втягивании Америку в войну правительство Великобритании передаст по окончании войны Палестину в руки евреев. Британское заблаговременное обещание станет известным как Бальфурская декларация.
     Еврейская помощь в перевороте почти за одну ночь укоренившегося американской нейтральности будет фактически бесценной. Внезапно пропаганда Союзников получит полнейшее освещение  в американских газетах. С 1917-го публику будут кормить фантастическими историями, облачёнными в одеяния новостей, таких, как "открытие" факта того, что у германцев есть тайные артиллерийские установки, готовые к бомбардировке Нью-Йорка и Вашингтонца.

     Эти тревожные "новости" взращивались Союзниками уже с октября 1914-го и достигли своего в президентском докладе от разведки: "У нас есть все основания" - сказал встревоженный Вильсон Хаусу, - "полагать, что немцы построили в нашей собственной стране бетонные платформы для орудий, столь мощных, как те, которые они применяли в Бельгии и во Франции. В силу своей осведомлённости я не заявляю об этом во всеуслышание. В этом случае вся страна всколыхнулась бы до такой степени, что последствия этого были бы пугающими".

     Но несмотря на свою доверчивость, в то время Вильсон всё ещё хотел мира, но примечательно то, что он до такой степени мог поверить столь очевидно абсурдной информации, чтобы отдать генералам приказ о расследовании "со всей тщательностью". Было также и "разоблачение" того, что германский военный атташе в Вашингтоне собирался взорвать порт и подземку в Нью Йорке. Официальное расследование опровергло эти слухи.

* * *

 
     Хаус оценил силу мельницы сплетен и манипулирования новостями. Поначалу он пытался  успокоить Вильсона: "Расследование генерала Вуда показало беспочвенность этих слухов. Большинство недоразумений вызвано лживыми докладами или деятельностью паникёров". Так в первые годы войны провалились попытки Союзников втянуть США в войну.
    Посол Британии в Вашингтоне с сожалением констатировал: "Как минимум 85070 американцев хотят нейтралитета". Вильсон знал об этом; он также знал, что оппозиция нейтралитету при его претензии на второй срок президентства в 1916-м будет политическим самоубийством. Он призывал к "строгому нейтралитету, духу невмешательства и доброй воли в отношении всех заинтересованных сторон" при любой

 

233

возможности.  Поэтому во время предвыборной кампании Вильсон относился к германцам так же, как к британцам.

    Тем не менее, отношения Вилсона к Германии было двойственными. Он почти ничего не знал о немецкой истории и культуре и глубоко ненавидел немецких философов, вернее, своё о них представление.  В духе Клемансо, сторонившегося духа Мюнхенских пивных залов как храмов немецкой мысли, в начале августа 1914-го Вильсон объяснил это своё отвращение: "Немецкая философия по своей природе эгоистична и лишена какой-либо духовности".

Где Вильсон получил такое представление, совершенно далёкое от знания и здравого смысла? Будучи кальвинистом, он считал Канта, Гегеля и Шопенгауэра угрозой для своих религиозных убеждений и политической концепции. В его мозгу в войне повинны были именно немецкие философы, а не Кайзер.
     Иррациональная ненависть Вильсона разделялась почти всем его правительством, в котором присутствовал сильный пробританский контингент. Госсекретарь Уильям Дженнингс, чей зять служил британским офицером, 5 мая 1915-го сказал своему коллеге по кабинету: "Я верю, что ни один член кабинета не имеет в своих жилах ни капли тевтонской крови. Двое из нас родились в Британии, двое моих кузенов и трое кузенов м-ра Лэйна теперь воюют в британской армии".

     Хаус счёл необходимым предупредить членов правительства: "Мы должны быть очень осторожны при выборе средств, так как вы знаете, что американцы очень эмоциональны". (House, I, 351). Ссылка Хауса на американскую эмоциональность подытоживала отношение вашингтонской пробританский элиты к народу, которым она правила: с американцами, как с потенциально опасно массой, следует обращаться осторожно и соответственно манипулировать с целью принятия ими того, что их британским доброжелателям кажется для них наилучшим.

      Посол Пейдж, представлявший Соединённые Штаты в Лондоне, счёл трудным скрывать своё пробританское расположение и стал ярым пропагандистом британского истэблишмента. Хаус, позабывший о том, как снисходительно с ним обходились в Лондоне (а, возможно, именно из-за этого), стал у британских лордов исполнительным мальчиком на побегушках. Из предосторожности он призвал членов правительства пользоваться для связи с британским послом в Вашингтоне секретным кодом.
    Начав с того, что стал доверенным лицом посла, он стал его соучастником. В течение первых двух лет Вашингтон стал местом поразительного двурушничества. Официально правительство зпровозглашало свой нейтралитет, подтверждённый Вильсоном: "Это - война, которая никоим образом нас не касается. Её причины для нас совершенно чужды". (House, I, 342). и хотя американский "пипл" "хавал" эти чудесные речи, которые полностью соответствовали его взглядам, их избранники саботировали сам этот нейтралитет, защищать который они и были избраны.

     Отвращение Вильсона к немцам подстёгивалось его политическими чаяниями. Он планировал начать новую мирную кампанию. После германских побед августа 1914-го  5 сентября 1914-го Вильсон написал Циммерману: "Теперь, когда Кайзер столь наглядно продемонстрировал мощь своих армий, не сочтёт ли он, что если согласится сегодня на мирные переговоры, то сделает жест, подтверждающий его мирные намерения, которыми он всегда так гордился?

 

224

    Германский посол в Вашингтоне немедленно информировал Хауса: "Если Антанта даст знак, то Германия его воспримет". (House, I, 383).

     После разговора с послом 27 декабря 1914-го Хаус записал в своём дневнике: "Если я получу от Союзников их согласие начать переговоры, германцы будут  к этому хорошо расположены".

 
* * *

     Британский министр иностранных дел - сэр Эдвард Грей был менее расположен: "Всё, что мы можем пообещать в случае искреннего и серьёзного поиска Германией мира, так это то, что я буду консультировать моих друзей об условиях, которые кажутся им приемлемыми". Хаус был принят в Лондоне Греем, но тот прочитал лекцию о сравнении английских чёрных дроздов с их более разнообразными техасскими собратьями. Грей отказался обсуждать какие-либо мирные предложения кроме того, чтобы попросить Хауса: "Президент не должен говорить об условиях мира".

     Хаусу в Лондоне сказали, что британское правительство отправит в зону боевых действий полтора миллиона войск и "как Веллингтон при Ватерлоо поймает лису за хвост". Французское правительство тоже не склонялось к миру. Хаус отметил: "Они хотят не только Эльзас-Лоран, но и намного больше. Поэтому там даже не хотят рассматривать возможность мира". (House, I, 447). Французские бюрократы и политики были столь же откровенны перед Хаусом: они не хотят ничего слышать о мире.
      Хаус повидал достаточно, чтобы разглядеть огромную разницу между правителями Франции и огромной массой французов: "Во Франции" - писал он президенту Вильсону, - "правящий класс не хочет мира, но большинство народа и мужчины в окопах очень его хотят".

     Вернувшись в Британию, Хаус пришёл к аналогичному заключению: "Война не получила одобрения английского народа и если прислушиваться к общественному мнению, можно заметить, насколько она непопулярна". Ужасы войны,  вместо того, чтобы протрезвить правительство, будоражат его ещё более. Растёт алчность. Союзники Британии, обретённые в отдалённых уголках земли, считают мир опасным для их трофеев. "Южная Африка" - отмечает Хаус, - "не намерена отказываться от Германской Африки... Австралия так же не собирается возвращать Германскую Океанию".

     Так как наступление Союзников весной 1915-го окончилось столь плачевно, они решили заморить Германию посредством блокады.  Применение и ведение блокад строго регулировалось международным законодательством. Британцы были самыми рьяными сторонниками защиты нейтральных судов во всех акваториях. Первая конференция в Гааге взлелеяла "неприкосновенность частной собственности при ведении войны на море", а вторая, по инициативе сэра Эдварда Грея, "пришла к согласию об отвержению всех принципов, определяющих контрабанду во время войны".
     На Конференции а Гааге в 1907-м Британия провозгласила: С целью уменьшения затруднений нейтральных стран, торгующих во время войны, правительство Его Величества готово отказаться от принципа контрабанды военного времени  со странами, согласившимися подписать соглашение по этому вопросу. Право инспекции будет установлено только в целях проверки нейтральности торговых судов" (House, I, 456). Британский Госсекретарь Рут поддержал эти принципы, т. е. гарантировал

 

225

неприкосновенность на морях частной собственности воюющих сторон: "Будет запрещена только контрабанда оружия и боеприпасов. Перевозка сырья и товаров будет освобождена от любого контроля и препятствий".

    Эти декларации впоследствии защищали британские интересы. В 1907-м генеральная линия и власть британского истэблишмента зависели от  импорта товаров и сырья со всего мира. Однако, когда инициированные им же соглашения и декларации более ему не подходили, британское правительство немедленно нарушило Гаагское Соглашение 1907-го, а также и все остальные подписанные им международные соглашения.

    Это было аналогично изменению правил крикета во время игры. Когда разразилась война, британцы начали игнорировать все  положения и договоры, подписанные ими: они задерживали нейтральные суда, включая американские, и налагали на их грузы обязанность продажи на месте. 6 сентября 1914-го Хаус информировал Вильсона: "Британия блокирует доступ в нейтральные порты. Сначала она проверяет судовые грузы, и если среди них есть продовольствие, налагает вынужденную продажу". (House, I, 366).
     Произвол был столь вопиющим, что даже член пробританского правительства 5 мая 1915-го Лэйн был вынужден написать Хаусу:

  Британцы ведут себя дурно. Они задерживают наши суда, они утвердили новый международный кодекс. Мы проявляем излишнее потворство и терпение к способу, которым они используют моря в качестве своих частных платных дорог. (House, I, 512).

    Хаус объявил британскую практику "незаконной" и 2 июня 1915-го заявил: "Британский народ никогда не потерпел бы такой практики, если бы он был на нашем месте". (House, I, 520). Американские избиратели были разгневаны: как британцы осмеливаются тормозить британский экспорт? Хаус почувствовал угрозу и 3 июня 1915-го предупредил Вильсона: "Британцы кладут всех в один мешок вне зависимости от национальности".
     9 марта 1915-го издатель "Сан-Франциско Дэйли Кроникл" был первым, кто потребовал ответных мер в отношении британских правонарушителей: "Британия была неправа, объявив блокаду Германии. Если Британия будет и далее упорствовать, наше правительство будет иметь полное право в наложении эмбарго на военную продукцию". Ллойд Джордж запаниковал по этому поводу, написав 2 июня 1915-го Хаусу: "Дело Союзников окажется под большой угрозой, если американцы в данное время прекратят поставку своих вооружений" (House, I, 518).

     Хаус попытался убедить британцев вернуться к менее  дерзкой концепции международного права. Без каких-либо консультаций со своими партнёрами по Гааге они упразднили свои собственные подписи на договорах и повели против народов всего мира пиратскую политику. Вильсон желал какого-либо "джентльменского соглашения" для прекращения этого вопиющего нарушения международного права.
    Он предложил, чтобы "номенклатура контрабандных товаров была ограничена лишь военной продукцией, а все остальные имели коммерческую свободу. Торговые суда, независимо от того, принадлежат ли они нейтральным или воюющим странам, должны свободно ходить  за пределами их территориальных вод, если только они не перевозят грузы, определённые как контрабандные".

     Предложение Вильсона британцам было почти идентично инструкциям сэра Эдварда Грея, вручённым его делегатам конференции в Гааге 1907-го. Хаус отметил, что британцам не составит трудностей исполнять свои договорные обязательства, так как они получат от этого наибольшую выгоду: "Угроза подводной войны будет устранена. Согласно принципу свободы в море страна с большим количеством морских колоний получит наибольшую пользу. Британия получит

 

226

львиную долю (от соглашения). (House, I, 458). Однако, для британского истэблишмента львиной доли было недостаточно: оно хотело всё и всегда. И, так как Филипп II-й в Испании и Наполеон во Франции не преуспели в противостоянии британской морской монополии, то было не очень похоже, что Хаус и Вильсон окажут большее воздействие на властителей Сити, финансового нервного центра Лондона.

     Германцы же приветствовали предложения Вильсона. Немецкий дипломат Дернберг информировал Вашингтон: "Если Британия примет предложение о свободных морях, германцы немедленно эвакуируются из Бельгии". (House, I, 461).  Однако, добрые намерения Вильсона были торпедированы пробританским лобби его правительства. Президент проинструктировал посла в Лондоне "представить его взгляды с наибольшей энергией".
     На этот приказ президента посол Пейдж ответил, что у него нет желания представлять подобные взгляды британскому правительству. Германский компромисс и американские мирные инициативы не интересовали британское правительство, главной целью которого в данное время было втянуть в войну соединённые Штаты.

      Британцам нужны были американские доллары и американские парни для их войны. Грей отверг предложение Вильсона с вежливым цинизмом: "Вхождение в войну Британии принесёт Великобритании огромную пользу, в то время, как следование Вашему предложению будет означать наше действие в качестве нейтральной силы". (House, I, 468).
     Усилиям Вильсона для впечатления избирателей, которых всё более раздражали злоупотребления британцев, была придана широкая огласка, но за кулисами пробританское лобби неумолимо втягивало Америку в войну. Хаус написал с полной уверенностью: "В глубине своего сердца президент симпатизирует делу и целям Союзников". (House, I, 520).

     Затем Хаус повёл двойную игру: делал устные заявления о нейтралитете во имя электората и одновременно сотрудничал с британцами для уничтожения нейтралитета Америки. 1 июня 1915-го Хаус имел возможность до того, как покинул Лондон, с уверенностью сообщить британскому правительству: "Моим твёрдым намерением является настаивать на том, чтобы президент не вёл формальную войну. Мы должны присоединиться к ней со всей силой, мужеством и упорством нашего народа так, чтобы Европа помнила о нашем участии не менее века".
     Дата была многозначительна: 1 июня 1915-го. Американское участие было уже решённым, и это будет не словесная война. Хаус, несколько увлечённый своим задором, телеграфировал Вильсону: "Наше вмешательство скорее уменьшит, чем увеличит людские потери". Американские молодые люди, которые погибнут в 1918-м на фронте Аргоны, обеспечат печальное опровержение абсурдному аргументу Хауса.

 

 

Глава 32

Трагедия Лузитании

 

     В течение года американский народ заставили верить в то, что говорило ему правительство, в полном неведении относительно того, что оно готовило. В начале февраля 1915-го британцы смирились с тем, что им придётся убраться ни с чем, тем более, что они   не стеснялись вешать на свои суда американские флаги. Можно себе представить вой, который поднялся бы в международном сообществе, если бы германские суда позволяли себе подобное.
     "Вашингтон" - писал профессор Сеймур (House, I, 404), предупреждал Великобританию об опасности вывешивания американских флагов на их судах без какого-либо дозволения". Эта морская хитрость, конечно же, была известна германцам. Странно, что унизительный опыт Хауса в Британии не отвратил его от того, чтобы вернуться к ним сдержанным, но надёжным британским союзником. Но с американским электоратом всё ещё было необходимо обращаться с осторожностью. Выборы 1916-го надо было выигрывать, хотя бы потому, что поражение угрожало расстройством провоенных планов администрации. 

     Президент Вильсон организовал  дни молитв о мире. Это устраивало всех, особенно тех, кто уже воображал получение от войны прибыли. Существовала, однако, угроза того, что банки, участвующие в финансировании воюющих сторон, понесут в результате конфликта значительный ущерб. Институтам заимствования вряд ли не придётся принимать определённую сторону, когда дело дойдёт до защиты их инвестиций. Проигравшая сторона вполне может утянуть за собой выигравшую.
     Большой флот Союзников представлял их предпочтительными заёмщиками. Имелись большие количества хлопка и боеприпасов, которые можно было продать и нужно было доставить. Американское общество было подкуплено тем, что это будет очень полезно для бизнеса и обеспечит ему процветание.

     Вильсон помог заёмным программам, проинформировав банки: "Правительство не видит препятствий для открытия банковских кредитов для всех воюющих сторон".  Теоретически это означало непредвзятость, но практически Союзники получили 92 процентов займов, а германцы - 5. Профессору Пьеру Ренувену, последовательному стороннику Союзников, пришлось признать: "Американские экономические и финансовые отношения были практически полностью привязаны к Британии и Франции. Как такая ситуация не могла не иметь политических последствий? Нейтралитет Соединённых Штатов не был более безучастным". В начале этот разбаланс не был столь значимым. Хаус утверждал: "Мы всё ещё действуем

 

228

для спасения цивилизации, а не для собственной выгоды". Союзники были для банков привлекательными клиентами. Они платили хорошо и вовремя деньгами, занятыми у правительства Соединённых Штатов.

* * *


    Германцы отреагировали на эту ситуацию вполне сдержанно. Они искали альтернативы. Отрезанные от моря, они снабжали себя по суше. Они увеличили закупки из Норвегии на 80 процентов, из Голландии и Швеции - на 200 процентов. В Швеции они даже покупали английский чай. У британцев всегда была гибкая политика в отношении того, что входило в сферу их интересов: они атаковали нейтральные суда, доставлявшие грузы в Германию и в то же время продавали свои излишки, даже если и знали, что в конечном итоге они достанутся германцам.
     Профессор Ренувен так объяснял эту меркантильную практику: "Для уменьшения торгового дефицита Великобритания считала разумным реэкспорт своих излишков, даже если в конечном итоге пользу от этого получит враг. Будучи банкиром Антанты, британское правительство ставило финансовые интересы выше всех других". Так британцы сплавляли германцам то, что они отнимали у нейтральных судов, которые к тому же всё чаще топились британским флотом.       

      Реакцией на британское пиратство было потопление германцами 7 мая 1915-го возле южного берега Ирландии "Лузитании". Для британского лобби в Соединённых Штатах эта трагедия явилась пропагандистской удачей. Лайнер был не американским, а британским, но сто восемнадцать его пассажиров были гражданами Соединённых Штатов. "Мы окажемся в состоянии войны с Германией в течение месяца" - заявил Хаус.
     Пейдж, пробританский посол Соединённых Штатов в Лондоне, который цинично надеялся на ещё одно потопление, ликовал. 21 июля 1915-го он телеграфировал Хаусу: "Об это странно говорить, но я вижу лишь один вариант разрешения текущей ситуации: новая акция типа потопления Лузитании, которая втянет нас в войну".

     11 января Хаус телеграфировал Вильсону с похожим цинизмом: "Англия должна быть благодарна за все теракты, совершённые германцами, так как каждая персона - мужчина, женщина или дитя, убитые на суше или на море, умирают за Англию". Факты значили мало, всё использовалось для нужд пропагандистской машины.
     В 1914-м британская история о том, что германцы отрубали детям руки произвела фурор на пропагандистским фронте, и то же самое - британская версия потопления "Лузитании". Хаус телеграфировал снова Вильсону, чтобы сообщить ему о том, как он счастлив сообщить ему о том, что германские цепеллины бомбили Лондон и погибло двести человек. Он процитировал замечание по этому случаю британского министра: "Как жаль, что они не встряхнули запад Англии, где призыв идёт с трудом".

* * *


     "Лузитания" обеспечила американской прессе богатый урожай. Убийство невинных туристов вызвало взрыв журналистского гнева. Интенсивная эксплуатация прессой этих несчастных пассажиров была явственной. Она не вовлекла Америку в войну в течение месяца, как предсказывал Вильсон, но почти покончила с её нейтралитетом. Жертвы "Лузитании" пополнились

 

229

историями о размещении германских орудий в Бруклине, отрубанием рук бельгийских детей и прочим варварством. Германцы теперь стали тевтонцами и гуннами. Установление правды о "Лузитании" заняло около месяца.

     Подводное исследование затонувшего судна установило, что его  трюмы были полны боеприпасов. Британские торговцы оружием использовали туристов для камуфлирования своей военной продукции. Они использовали двести человеческих жизней для сокрытия своей контрабанды и получения своих зловещих барышей.
     Германцы были осведомлены об этом обмане и находились полностью в пределах правового поля, атакуя это вражеское судно, перевозящее оружие. "Лузитания" была военным судном, замаскированным британскими торговцами оружием под океанский лайнер. Они обрекли двести невинных людей на верную смерть и были единственными виновниками этой трагедии. Как они бессовестно вывешивали на британских судах американские флаги для прикрытия своих перевозок, так они использовали и невинных пассажиров.

     Правда о "Лузитании" поступила с опозданием на полвека.  Она была важна исторически, но не оказала никакого влияния на события Первой Мировой войны. Этот случай демонстрирует, насколько своевременная правда ценнее правды запоздавшей. Германцы были побеждены превосходной британской пропагандистской машиной. Её колоссальное влияние превращало строки в факты по всему миру. у Германии из-за слабости её пропагандистской сети никогда не было возможности предлагать свои варианты историй и ей приходилось мириться с британским надувательством.  Она выплатит компенсации семьям погибших американских граждан и обязуется не атаковать перевозящие пассажиров суда "без должного предупреждения" и до того, как "жизни мирных граждан получат надлежащую защиту".

      Такая декларация сделала все германские субмарины уязвимыми. Как подлодки могли инспектировать такие суда, как "Лузитания", не будучи расстрелянными после всплытия? Так все они вскоре окажутся уничтоженными. Кроме того, инцидент с "Лузитанией" обеспечил повод для установки орудий на американские торговые суда. Так в течение полутора лет весь германский подводный флот был прикован к его базам, а Союзники рыскали по морям, как хотели.
     Одностороннее ограничение в отношении Германии показалось недопустимым даже членам администрации Вильсона. 2 октября 1915-го госсекретарь заявил Хаусу: "Если наши торговые суда будут вооружены, они получат преимущество перед всеми подлодками, не могущими открывать огонь без предупреждения. Британцы не могут сосать двух маток сразу. Некрасиво заставлять субмарины предупреждать суда, чтобы использовать это время для того, чтобы топить их".

      Даже самый пробританский член администрации Вильсона, посол Пейдж, 1 февраля 1916-го заметил:

  Подводные лодки являются признанным оружием, и британцы также их применяют. Мне кажется абсурдным ждать от них, чтобы они всплывали на поверхность и несли ответственность за безопасность пассажиров и экипажа, в то же время становясь мишенью. Торговые суда не только обстреливают видимые для них субмарины, но и явно получили приказ на это.

     Британский министр Артур Бальфур подтвердил это мнение: "Если капитан торгового судна заметит перед носом судна субмарину, то я считаю очень вероятным, что он попытается протаранить её. Честно говоря, если бы я командовал этим судном, то действовал бы подобным образом". (House, II, 240). Тем не менее, Хаус предпринял попытку последнего

 

230

манёвра: 18 февраля 1916-го он отправил послам союзников неофициальную ноту с предложением разоружения всех торговых судов. В ответ они не будут более подвергаться атаке или торпедироваться, если не будут оказывать сопротивления или пытаться скрыться.
     Как британцы могли относиться к попыткам покушения на их собственность? Британские провокации на море были единственным способом рано или поздно втянуть Соединённые Штаты в войну. Для успеха этого плана было нужно, чтобы германские субмарины топили как можно больше американских судов. Это было единственным способом склонения к войне американского общественного мнения. Исходя из этого, британской целью наивысшего приоритета было принуждение германских субмарин к потоплению американских судов.

* * *


    Американское общество будет взволновано ещё двумя или тремя потоплениями. После этого прессе оказалось намного проще нажать на народ. Подводная война была козырной картой Союзников, гарантирующей втягивание Америки в войну .Союзники находили поля сражений местом достойного для её наказания и ждали поступления миллионов американских солдат и миллиардов американских долларов.
     Любое морское предложение поэтому встречало    упорное сопротивление. Блокада принудит Германию к морской войне, включающей американские суда, что в свою очередь заставит Америку вступить в войну и выиграть её вместе с Союзниками. И, хотя Хаус был к этому готов, у многих были возражения.

     Госсекретарь Лансинг возражал против того, чтобы стать невольным сообщником вопиющего нарушения международного законодательства. 3 февраля 1916-го он заявил: "Так как все торговые суда, прибывающие в Америку, вооружены орудиями, я считаю, что мы требуем от Германии слишком многого". За прошедшие двенадцать месяцев Германия уступала вплоть до того, чтобы на всех морских путях оказаться фактически на милости Союзников. Но британскому правительству была нужна кровь, а не примирения. Провокации множились. Германия была вынуждена выбирать между самозащитой или поражением. Любой выбор был руку британцам.

     29 февраля 1916-го Германия была вынуждена заявить, что отныне "вооружённые торговые суда будут рассматриваться как вспомогательные  крейсеры и получать соответствующее обхождение". Теперь Вильсону было несложно с возмущением потребовать, чтобы Германия гарантировала жизнь американских пассажиров британских судов. Он и не предполагал, как германцы смогут отличать американцев от других пассажиров. Многие американцы даже не понимало того, что идёт война.

     Профессор Сеймур писал: "Ответственность ложится на любителей путешествий с тем, чтобы избегать судов воюющих сторон, так как их присутствие на борту таких судов может вызывать международные инциденты.  Воздерживаясь от пересечения зон боевых действий, американцы тем самым не будут подвергать себя опасности". Германцы оставили без внимания зоны боевых действий, указанные Соединёнными Штатами: "Конгресс не хочет военного противостояния с Германией. Он принял германское определение".  (House, II, 244)

      Это мудрое решение возмутило Вильсона. Он противопоставил себя конгрессу следующим заявлением: "Я не могу согласиться ни с какими ограничениями, касающимися прав американских граждан". (House, II, 245). Это изречение было совершенно иррациональным. Ограничения в зонах ведения боевых действий защищают людей от того, что они могут быть убиты. Такие ограничения действуют постоянно, как для людей, маршруты которых огибают лавиноопасные места, либо на пожаре. Никакой

 

231

необходимости для американцев в том, чтобы садиться на вооружённые суда для отправки в Европу не было. Этому было множество альтернатив. Но показная забота Вильсона об американских правах явно была связана с британскими провокациями. Хаус был заинтересован в том, чтобы президент его переигрывал: "Мне кажется, что президент с Лансингом сели в лужу".

     Все  опросы показывали, что 90 процентов американцев всё ещё были против военного вмешательства в европейскую войну. В течение года горстка провокаторов будет использовать подлодки для того, чтобы ввергнуть Америку в военную катастрофу. К несчастью, народ Америки не догадывался о том, что его  дурачат.
     Две тысячи страниц заметок, оставленные Хаусом, с опозданием продемонстрировали безумную активность провоенного лобби. Все эти заметки касаются 1915-го года. "Моё мнение не изменилось: конфликт неизбежен". "Несомненно, мы должны действовать". "Я думаю, что отправлять больше посланий (Германии) ошибочно". (Хаус). "наши надежды, наши устремления, наши симпатии полностью на стороне демократий".  (Пейдж, посол США в Лондоне).

     Другой документ 1915-го освещает разговор Вильсона и Бэанд-Витока, американского дипломата, работавшего в Брюсселе:

-Брэнд-Витлок: "Я не допускаю поддержки нами нейтралитета. Своей душой и умом я на стороне союзников".
-Вильсон (громко): "И я - тоже".

     Однако, Вильсон скрывал эти чувства от общества до следующего года года президентских выборов.  Играя на чувствах электората, он ханжески говаривал: "У меня нет права заставлять американцев участвовать в войне, цели которой для них не понятны". (House, II, 263).
     Хаус вернулся из Лондона. Его единодушие с министром иностранных дел Греем было таково, что они применяли кодированную переписку. Десятки писем и телеграмм отправлялись в обход правительственных каналов, установив частную коммуникационную линию между министром иностранных дел воюющего государства и советником президента нейтрального.

     Одно из таких тайных посланий Грею демонстрирует, насколько Хаус был не в ладах с общественным мнением Соединённых Штатов: "Конгресс  поддержит президента  в случае его противоположного решения". (8 июля 1915-го, Хаус II. 70). Йельский профессор Чарльз Сеймур описывает, что чувствовал американский народ во время месяцев этой интриги: "Блокада, которую британцы ужесточили в начале лета, вызвала шторм протестов со стороны американских судовладельцев. Они громко обвиняли Вильсона и Госдеп в явном предпочтении британским и игнорировании американских интересов. Они требовали репрессий (против британцев)". (House, II, 82).

     Хаус согласился с тем, что американское общество не купилось на провоенные аргументы: "наша ссора с Германией не возбудила особых эмоций на западе страны или к югу от Огайо. а это - три четверти страны". (House, II, 60). И добавил: "что касается остальной части страны, то я должен заметить, что  воинственность проявляют лишь пожилые мужчины и некоторые женщины".
    Сенаторы соединённых Штатов также выразили своё нежелание терпеть британский морской шантаж: "Сенат требует, чтобы на Британию и её Союзников было оказано более сильное давление чтобы они отказались от своих ограничений в отношении нейтральной торговли". И всё же 4 августа

 

231

1915-го Хаус написал послу Пейджу, обрисовав "свою раздосадованность" тем, что "девяносто процентов нации против нашего вступления в войну".(House, II, 74).
     Тем не менее, пропаганда Союзников, адресованная американскому обществу, воспринималась очень охотно, хотя её истории становились всё более невероятными. Например, посол США в Берлине телеграфировал: "Кайзер сошёл с ума - он проводит время за молитвами и изучением иврита".(House, II, 124). А вот сообщение самого Вильсона: "Нортклифф сообщил нам прошлой ночью о том, что Кайзер умер от опухоли в горле".
     Сводки новостей пестрили сообщениями о кровожадности гуннов. 26 августа 1915-го Хаус предостерегал: "Не подлежит сомнению то, что германские агенты попытаются взорвать гидроэлектростанции, станции газо- и электрораспределения, подземку и мосты Нью Йорка". Хаус побуждал Вильсона к использованию факта потопления Лузитании до той степени, пока "разрыв с Германией не станет неизбежным и Соединенные Штаты не будут вынуждены вступить в войну на стороне Союзников". (House, II, 96 ).

     В тайне он присоединится к макиавеллистскому мирному плану Грея, представленному германскому правительству. Его условия были неприемлемыми до такой степени, чтобы он оказался отвергнутым Кайзером. Это отвержение должно было позволить Соединённым Штатам присоединиться к Союзникам для спасения мира. "
     "Не требует подтверждения" - объяснял Хаус британскому министру, - "что я не позволю германцам узнать о том, что мы поддерживаем соглашение с Союзниками а, наоборот, попытаюсь убедить их, что они (Союзники) отвергнут наши предложения. Это может оказать на них влияние в принятии их. Если они этого не сделают, их отказа будет достаточно для того, чтобы оправдать наше вмешательство". (House, II, 107).

      Условия были столь же низменными, как талмуд. Даже Вильсон полагал, что это предложение было составлено слишком явно в пользу Союзников. Когда Хаус передал Грею, что "если Центральные Державы всё ещё будут отвергать наши предложения, мы будем вынуждены присоединиться к Союзникам".
     Вильсон вставил между словом "будем" и "вынуждены слово "вероятно". Так было намного дипломатичнее. Хаус безо всякого зазрения совести принуждал Вильсона идти за ним. Когда президент последовал совету Хауса, последний написал: "воистину, никогда сыну человеческому не выпадала роль столь благородная". (House, II, 108.).

     Подозрительность Вильсона относительно столь  возмутительного надувательства была не слишком важным фактором для принятия им решений. То, что Вильсон ненавидел немцев, является фактом. Об этом говорят множество документов. Другие люди не любят американцев, арабов, чёрных или конченых преступников - евреев. Вильсон не любил немцев. Это, несомненно, было его правом, но и делало его неподходящим в качестве арбитра.

     Несмотря на свою антипатию к немцам, Вильсон не намеревался их уничтожать. Он сделал это потому, что Хаус, мозг операции, завлёк его в европейскую войну 1917-го. Американский дипломат Уильям Буллит напишет с некоторой долей честности: "Хаус был альтер эго Вильсона и решил втянуть американский народ в войну под предлогом гуманитарной миссии, чтобы помочь Союзникам в достижении их целей".
     Иррациональное поведение Вильсона между октябрём 1915-го и маем 1916-го можно отнести на счёт обманных маневров Хауса. Активно продвигая войну, он всегда говорил о мире. Вильсон никогда не видел Хауса насквозь, так как был средним политиком с заурядным видением мира. Он относился к вмешательству Хауса в международные дела с восхищением и, так как оно было выше его уровня. Хаус всегда заботился о том, чтобы заставлять президента верить в то, что именно он (Вильсон) продуцирует все идеи. Однако, иногда Хаус себя переоценивал.

 

223

     Вильсона очень беспокоило  нарушение Британией международного законодательства и их нападения на нейтральные суда, и он чувствовал, что должен принять ответные меры. От Хауса потребовался весь его талант обольстителя, чтобы уговорить Вильсона вернуться на пробританскую дорожку. Всё это мучило Вильсона, так как он предпочёл бы всему этому мир: он мыслил себя другом человечества.
     К несчастью, его ум не был силён, а воля - слаба. Он не бросался в войну - в неё его втягивали. Домашние события также стимулировали его пассивность. Будучи вдовцом, он внезапно влюбился в некую Эдит Боллин Гальт. Сватовство столь его поглотило, что он фактически позволили Хаусу взять на себя всю его мыслительную деятельность. Хаус говаривал сам себе: "Он потерял голову от любви, пылкой, как у шестнадцатилетнего юнца, который внезапно состарился".

     Президент больше не читал свою корреспонденцию, включая сообщения от Грея. 18 декабря 1915-го  не вполне здравый президент женился на м-с Гальт. С этих пор она стала в жизни Вильсона единственным источником интереса, оставив свою метку на его президентстве, особенно послевоенном.
     Кроме супружеского счастья Вильсоном овладело пророчество. У него появились смутные представления о том, как привести всех людей мира к наивысшей этике. Союзники смеялись за спиной Вильсона. Они выслушивали его рассказы о видениях, но только для того, чтобы облегчить Америку от её долларов, когда подойдёт время. У Вильсона был ключик к коробке с наличностью, поэтому они терпели его проповеди.

      Хаус был намерен заманить германцев в ловушку. Он оказал ощутимую поддержку Союзникам и продвинул составленные им после потопления "Лузитании" ультиматумы, а также поддержал пиратское запугивание германцев на море, длившееся месяцами. Союзники от этого очень выиграли, но благодарности не выказали. Грей объяснил, что любые уступки, к которым Вильсон принудит германцев, не заинтересуют Антанту. Британское правительство никогда не будет разделять мирных устремлений Вильсона. Для Ллойд Джорджа война стала блестящим бизнесом и он совсем не торопился её останавливать.

     Хаус описал удовлетворение британского премьер-министра: "Ввиду того, что люди приобретут более здоровые привычки, а молодёжь - получит серьёзное образование, продолжительность жизни повысится. Повысится и производительность, так как лодырям теперь придётся работать. Дополнительная рабочая сила принесёт Великобритании материальных ценностей более, чем на миллиард долларов. Более того, люди будут вести более здоровый образ жизни и это сбережёт миллионы долларов". (House, II, 147 ).
     Хаус добавил то, как Ллойд Джордж закончил своё замечание: "Война может продолжаться бесконечно". У Грея было столь мало интереса к мирному плану Вильсона, что он счёл уместном не говорить о нём своим Союзникам. Профессор Сеймур заметил, что Грей "был настолько уверен, что Союзники отвергнут этот план, что даже не обсуждал возможности его принятия. Грей дал понять, что Союзники с подозрением отнесутся к перспективе любого диалога".
     25 ноября 1915-го Хаус записал: "предложение я взял с собой, и то место, которое закрепляло победы, достигнутые Союзниками, как мне кажется, будет принято с большей охотой".  (House, II, 145). Предложение было выброшено в мусорную корзину. Из французской Болоньи Хаус отправил Вильсону последнее британское предложение: "Очевидно, что если Союзники достигнут значительного прогресса в течение весны или лета, Вам не следует вмешиваться, но если война обернётся ухудшением их положения или станет статичной, Вы должны в неё вступить". (Предложение Ллойда Джорджа Вильсону, House, II, 187 ). Британцы воспринимали

 

234

американское вмешательство как временную меру на случай их поражения, особенно французы. Хаус пообещал Союзникам, что не проронит никому о предложении ни слова. Он предупредил Вильсона о том, что оно было строго личным между ним и союзными лидерами: "Я дал слово, что не скажу о нём в Америке ни кому, за исключением Лансинга и Вас".
     Так, на протяжении всей Первой Мировой войны у американского народа не было осведомлённости ни об одном намёке о международных махинациях, проворачиваемых от его имени, но которых они бы никак не желали. Вильсон был хорошо осведомлён о сильной склонности народа к нейтралитету: "Я не верю, что американцы хотят вступления в войну, какое бы количество наших соотечественников не пострадало от торпедных атак". (Bullitt, President Wilson, 282).

     Трое мужчин, наделённых властью устраивать войны, навязали плоды своей тайной дипломатии миллионам американцев, остававшихся в полном неведении.

 

Глава 33

Вильсон колеблется

 

     Полковник Хаус был убеждён в том, что "Мы являемся единственной нацией на земле, способной вывести их (Союзников) из затруднительного положения".  (House, II, 156). В 1918-м стало очевидно, что Союзники были Соединёнными Штатами спасены, но в 1916-м французское правительство при упоминании об американском вмешательстве пожимало плечами.

И всё же Грей сказал Хаусу, что американцы рискуют, относясь к Великобритании как к "ничтожно малой величине". Союзники были уверены в том, что летом смогут нанести Кайзеру феноменальное поражение. Посол Пейдж согласился с этими ожиданиями и предупредил Вашингтон "о необходимости нанесения германцам без каких-либо переговоров сокрушительного поражения и последующей диктовки Союзниками желательных для них предложений". (House, II, 257).
     В ожидании столь чудесного исхода 20 января 1916-го Хаус отправился в Германию. Его доклад Вильсону был скорее депрессивным:

Я должен сказать, что до того, как я попал в Германию через швейцарскую границу, во всех правительственных учреждениях я находил обстановку одной и той же неуступчивости, самовлюблённости и отчуждения". (House, II, 188).

     Несмотря на свои пробританские наклонности он был, скорее, разочарован: "Я боюсь, что история сурово осудит людей, которые были достаточно самовлюблённы и столь мало прозорливы, что позволили случиться этой трагедии".
     Противоречие между словами Хауса и его делами вызывает у многих недоумение. Германский канцлер сказал ему: "Я не понимаю, почему мой голос не слышат. Я предвидел войну и её ужасающие последствия и заявлял во всеуслышание о том, что моя совесть не способна вынести такую ответственность". (House, II, 163).

     Хаус по возращении в Париж 3 февраля 1916-го признал, что был в Германии хорошо принят. Он также понял, что германцы теряют терпение. Отзыв ими своих подлодок из зоны боевых действий под американским давлением перекрыл им пути снабжения и вызвал в армии, и особенно на флоте, недовольство. Блокада отняла еду у женщин и детей. Миллионы из них голодали и даже умирали от истощения.
     Хаус бессердечно писал, что: "Я нахожу для Антанты выгодным попытаться заморить немцев и уменьшить их численность для их большей сговорчивости для заключения мира". Британская блокада вызвала тиф и теперь было похоже, что военные склонны изменить ситуацию возвращением к подводной войне и в Атлантике, и в остальных водах. Хаус был поражён боевым духом высшего немецкого командования.

 

235

     14 февраля 1916-го, в Лондоне, Хаус был на обеде с Греем, бальфуром, Ллойд Джорджем и Асквитом. Он поделился с ними своими впечатлениями: "Германцы находятся на пике своей эффективности и могут нанести решающий удар, прорвать оборону и занять Кале или Париж. Если им это удастся, война, скорее всего, будет окончена".
     Одновременно с этим Союзники тоже рвались на прорыв германской обороны. Ни одна из сторон не достигла своих целей. Они убивали друг друга сотнями тысяч. Ллойд Джордж не был этим впечатлён и придерживался своего мнения о том, что война "может длиться вечно". Верден осветил эту политику: шестьсот пятьдесят тысяч было убито для завоевания клочка земли размером с футбольное поле, а затем его утраты.

     В течение двух лет на площади шириной в четыре тысячи миль будет вестись война на истощение: будет завоёвано, а затем потеряно несколько футов. В этой бойне бесцельно погибнут миллионы мужчин. Даже Черчилль, ответственный за бойню при Галлиполи, позднее напишет: "Нет более кровавой войны, чем война на истощение. Последующие поколения будут считать и невероятным, и чудовищным то, что такая практика могла применяться военными".
     Однако, Черчилль не счёл нужным упомянуть о том, что Пуанкаре, Грей и Хаус не были военными. Хаус был совершенно уверен в  том, что "только Америка могла "вытащить Европу из этого убийственного тупика". Иными словами, Америка могла добавить ещё одну гору трупов к другим их горам, уже закрывавшим горизонт. Хаус был готов противостоять германцам со своим неприемлемым планом. С глазами, полными слёз, он был готов объяснить американцам, что сделал всё, что мог и что война была последним средством.

      Германцы делали всё, чтобы избежать войны с Соединёнными Штатами. Они воевали на русском фронте, в Сербии, в Румынии, в Италии, на Дарданеллах и в Малой Азии, как и по всей длиине французского фронта и поэтому не имели желания связываться с ещё одним противником. Для сохранения мира с Соединенными Штатами германский подводный флот оставался на своих базах в Гелиголанде.
     Немецкие капитаны жёстко наказывались начальством за любые ошибки. Даже в таких спорных случаях, как с Лузитанией, выплачивались большие компенсации. В марте 1916-го было потоплено восемь союзных судов. Все они перевозили американских пассажиров, но никто из них благодаря немецкой осмотрительности не лишился жизни.

     Невзирая на германскую предупредительность, Хаус попросил Вильсона разорвать с Германией  дипломатические отношения и предстал перед президентом с проектом для осуществления этого. 11 апреля 1916-го Хаус даже телеграфировал послу США в Берлине для того, чтобы предупредить его о такой возможности.
     В тот же день германцы опять проинформировали Вашингтон о своей готовности избегать инцидентов на море. 14 апреля 1916-го посол Рейха в Вашингтоне предстал перед Хаусом с официальным документом: это примечательно тем, что иностранный дипломат обратился к Хаусу, а не к Вильсону:

  Мой дорогой полковник Хаус: Моё правительство готово вести подводную войну со всем должным уважением прав нейтральных стран. Оно придерживается заявлений, уже предоставленных Вашему правительству и отдало командирам подводных лодок столь точные инструкции, что в пределах человеческих возможностей дальнейшие ошибки будут невозможны. И, если вопреки нашим намерениям, некоторые из них будут иметь место, наше правительство обязуется исправлять их всеми средствами, обеспечиваемыми его властью.

      Посол добавил, что эти гарантии были предоставлены несмотря на то, что британцы

 

237

нарушают международное законодательство и используют американских граждан для прикрытия своего оружейного трафика. Хаус убедил Вильсона предоставить примирительному германскому предложению решительный ответ. 18 апреля 1916-го Хаус ответил через президента: "Несмотря на то, что имперское правительство заявляет, что впредь оставит свои методы подводной войны против пассажирских и торговых судов, у правительства Соединённых Штатов нет другой альтернативы, кроме того, чтобы разорвать с Германской Империей дипломатические отношения".

     Хаус открыто хвастался о том, что буквально водил рукой президента: "Я призвал свои лучшие способы принуждения, чтобы привести его в состояние ума,  глухого к любым компромиссам". Преуспел ли Хаус в разрыве отношений? Немцы ни к чему его не принуждали. Они заявили, что капитанам подлодок были разосланы новые инструкции и что они "будут готовы делать всё, чтобы проводить свои операции вплоть до окончания войны строго в пределах зон ведения боевых действий".
     Эти уступки были для Германии унизительны, но она также попросила правительство Соединённых Штатов соблюдать нейтралитет и следить за тем, чтобы "все воюющие стороны придерживались принципов гуманности". Если Соединённые Штаты отвергнут это предложение, "Германии придётся столкнуться с новой ситуацией и обрести абсолютную свободу соответственных действий". (House, II, 271).  Американский народ держали в полном неведении об этих событиях и ни в одной газете не упоминалось о реальных уступках, на которые пошла Германия.

     Вилсон был смущён и спросил Хауса, что тот думает по поводу германского ответа. Хаус признал, что так как Германия приняла американские условия, то "реального извинения для разрыва дипломатических отношений с Берлином нет". (House, II, 272). Хаус использовал слово "извинение", а не "мотив" или "причину".
     10 марта 1916-го Хаус, использовав код, разработанный британским правительством для исключительных случаев, телеграфировал сэру Эдварду Грею: "Если Вы считаете это полезным, я каждые две недели буду буду обновлять по телеграфу наши предложения. Дайте мне знать, если Вам будет угодно, должен ли я действовать подобным образом или, наоборот, ждать Вашего сообщения. Будьте уверены, мой дорогой друг, что я постоянно о Вас думаю и буду рад как-либо облегчить столь тяжёлую ношу, возложенную на Ваши плечи".

     Так Грей информировался Хаусом обо всём, что происходило. 27 мая 1916-го Грей был уведомлен об условиях нового германского предложения. Документ был чрезвычайной важности:

"Дорогой сэр Эдвард, я хочу обратить Ваше внимание на одну вещь: германский канцлер заявляет, что Германия примет мир, основанный на границах государств в том виде, в каком они сегодня существуют на картах". (House, II, 321). Был конец мая, и Германия побеждала и на Западном, и на Восточном фронтах.

     И всё же она была согласна оставить всё, что завоевала её армия на этот момент. Союзники же не хотели и слышать об этом. Джоссеран, посол Франции в Вашингтоне, отреагировал немедленно: "Франция ни при каких обстоятельствах не будет слушать о планах, в которые входит проблема глобального мира" (House, II, 322). Грей написал Хаусу, подтвердив эту фанатичную реакцию: "Ни один англичанин на этом этапе не скажет французам: Не думаете ли вы о том, что подошло время заключения мира?"

     Союзники интерпретировали стремление Германии к миру как признак слабости и ещё более преисполнились решимостью продолжать войну на истощение. Их самым большим страхом на тот момент было принятие Германией американского мирного плана. В то время любая инициатива американцев рассматривалась как помеха. Хаус был осведомлён об этой европейской точке зрения, когда писал:

 

238

"Американское участие (в конфликте), если оно коснётся секретных договорённостей, о которых Вильсон ничего не знает, может стать для Союзников затруднительным". (House, II, 323). Британцам были нужны американские доллары и солдаты, а не проповеди Вильсона о захвате земли и колониализме. Вильсон, при всей своей бестолковости, под конец всё же прозрел к схемам Союзников. "Он заподозрил" - писал Сеймур, - "некоторых Союзников в преследовании эгоистических планов и был не столь убеждён, как его друг Хаус, в необходимости принятия их стороны". Таковы были его сомнения в конце 1916-го. Было похоже на то, что американская политика отворачивается от Союзников.