На главную

Леон Дегрель. Гитлер: Рождённый в Версале. + 34-36 главы
(развернуть страницу во весь экран)

Глава 34

"Он убережёт нас от войны"


    Отвод германских подлодок оказался для Союзников контрпродуктивным. Чем меньше американских судов топилось, тем меньше была вероятность выступления Америки значила за британцев. Американские суда должны были отправляться на дно, а негодование американцев - расти. Для этого британцам было необходимо возвращение германских подлодок к активным действиям.
    Хаусу было поручено устранить это прекращение провокаций. 17 ноября 1916-го, через несколько дней после выборов, он напишет: "Если нам будет суждено вступить в войну, то пусть это будет против Германии". И всё же произошёл ещё ряд событий, ставших препятствием для британского лобби а Америке. Особенно Вильсона разгневал почтовый скандал.

    Британцы взяли себе привычкой перехватывать американскую почту на судах Соединенных Штатов, которые они досматривали. Британские инспекторы обладали полным контролем над американской почтой для любых собственных целей. Хаус цитировал Вильсона: "Я считаю, что удержать события от того, как они сейчас развиваются, способны лишь жёсткие ответные меры".
(House, II, 354).
    Инцидент с "Чайной" был последней каплей. Британцы насильно взошли на борт "Чайны", захватили почту и начали допрашивать американских пассажиров, которых затем сняли с судна в качестве пленных. Это было пиратство в худшем виде.

    Хаус был весьма смущён и написал своим британским друзьям: "Я не могу себе представит того, что британцы могли снять пятьдесят человек с американского судна "Чайна". Сэр Эдвард грубо отмёл жалобу Хауса. Хаус записал: "сэру Эдварду пришлось бы потрудиться, чтобы придумать что-либо, могущее сильнее охладить горячие пробританские настроения американцев, даже таких, как я".
(House, II, 341).
     Сеймур писал: "М-ра Вильсона очень беспокоит позиция Союзников, особенно когда Германия, подчинившаяся президенту в споре о подводных лодках, не создаёт на этом момент никаких проблем". Хаус не скрывал своих оценок: "Это начинает действовать президенту на нервы. С этих пор его подозрительность относительно мотивации Союзников начала лишь углубляться".
(House, II, 339).

     Британские чёрные списки также раздражали американцев. "18 июля 1916-го правительство соединённого Королевства опубликовало список более, чем восьмидесяти американских корпораций, торговля с которыми была запрещена из-за того, что у них были коммерческие отношения с врагом Союзников. Число кампаний, внесённых в чёрный список, достигло полутора тысяч".
(House, II, 348). Так полторы тысячи американских




239



кампаний были отрезаны от кредитов, снабжения и коммерции. Трудно себе представить, что случилось бы, если Германия натворила хоть десятую долю от этого!

    Профессор Сеймур так объясняет этот бойкот: "Британским судовым кампаниям было рекомендовано не принимать груз у перечисленных фирм. Кампаниям нейтральных стран было дано понять, что если они будут принимать груз у внесённых в чёрный список американских фирм, то они будут рисковать изъятием их груза в британских портах. Банкиры этих стран не должны более финансировать торговцев, оказавшихся в чёрном списке".

     22 июля 1916-го профессор Польк писал Хаусу: "Чёрный список, опубликованный британским правительством, вызвал значительное раздражение; надо что-то делать". На следующий день Вильсон потерял терпение и попросил Хауса отозвать из Лондона посла Пейджа. Хаус принялся оправдываться: "возможно, они неразборчивы в своих методах, будучи ослеплены своими интересами или сиюминутными нуждами", добавив: "Позиция Союзников в значительной мере обусловлена тем, что они не понимают то, что обладают инстинктивным ощущением того, что считают открытое море неотъемлемой британской собственностью".
     Так британско-американский конфликт усугублялся с каждой проходящей неделей. Американское общественное мнение взывало к контрмерам. Конгресс также потерял терпение: в сентябре 1916-го президенту Вильсону были даны особые полномочия "применять при необходимости насильственные ответные меры".

    Британский посол Сесил надменно ответил: "Если Вы попытаетесь принять подобные меры, это приведёт к несомненному разрыву дипломатических отношений и, в конце концов, к концу всей торговли между двумя странами".
(House, II, 357). Госдепартамент на это ответил: "Наши отношения с Великобританией ухудшаются", в Вильсон приватно жаловался на то, что "Союзники раздражают нас сверх всякой меры".  Народ гадал, будет ли американское вмешательство развёрнуто от Германии против Соединённого Королевства.

     В конце 1916-го подобная угроза стала вполне реальной. Правительство Соединённых Штатов было готово к действию. Было принято решение, которое должно было навсегда изменить роль британцев. Соединенные Штаты больше не были намерены терпеть британское владычество на морях всего мира, британскую диктатуру в отношении нейтральных стран, британский захват почты, похищение американских пассажиров и внесение американских кампаний в чёрный список.
    Соединенные Штаты сделали исторический шаг, заложив сто тридцать семь новых кораблей. Вскоре британский флот встретил американский флот равной мощи, который вскоре стал ещё более могучим.  Британская претензия на морское владычество требовала запрета Германии на расширение морской торговли. Для предотвращения этого Британия и начала войну.

    Британская заявка на морское доминирование была теперь оспорена и отметена ближайшим британским торговым партнёром. Британская монополия должна была быть в конце концов уничтожена. И некоторые другие страны, включая Японию, со временем опередили Британию.
     Вильсон был столь же решительным, как и Конгресс: "Дайте нам построить более мощный флот, чем их, и действовать так, как мы считаем нужным".
(House, II, 353). Британцы слишком долго вероломствовали и лицемерили; почва стала уходить у них из-под ног. В 1916-м Конгресс нанёс смертельный удар по высокомерному британскому империализму.

* * *

241

    Американские антибританские настроения в обществе усилились и свидетельствами миллионов американцев ирландского происхождения, спасшихся от безжалостной колонизации их собственной земли британцами. Британцы веками убивали и преследовали их предков, а совсем недавно они явственно ощутили кровавую бойню, устроенную ирландским патриотам во время Пасхи 1916-го.
     Британцы отвергли требование ирландцев на свою независимость с ещё большей жестокостью, чем во время бойни зулусов в Африке. Традиционно бесчеловечное отношение в британских тюрьмах к ирландским заключённым стало спусковым крючком к массовому негодованию в Соединённых Штатах: "Американское сочувствие, несомненно, находится на стороне ирландских заключённых, отношение к которым очень жестокое. Это было объективно отражено в резолюции Сената".
(House, II, 353)

    
28 августа 1916-го сэр Эдвард грей сделал Хаусу строгий выговор: "Эта позиция Сената, проголосовавшего в пользу ирландских солдат, не принявшая во внимание преступления, совершённые в Бельгии, оставила неприятное впечатление".  Хаус униженно открестился от процесса, идущего в Соединённых Штатах и даже извинился перед британцем: "...это превзошло все безрассудства, совершённые моей несчастной страной".

    Британская ссылка на Бельгию особенно рассердила американцев. Госсекретарь Лансинг отреагировал немедленно: "...лицемерный язык британцев в отношении Бельгии наполняет нас негодованием".
(House, II, 355.). Даже пробританский Пейдж признал: "...британцы сражались рядом с французами даже тогда, когда правительство Франции  для скорейшего достижения германской земли" нарушило нейтралитет Бельгии. Возник вопрос о прекращении Соединёнными Штатами помощи Союзникам.

    1916-й был для Союзников очень плохим. Британцы проигрывали везде. Даже хвалёный Королевский Флот потерпел поражение в главной морской битве при Ютланде, состоявшейся 31 мая 1916-го, несмотря на то, что имел двойной численный перевес относительно германского. Их потери вдвое превзошли германские, хотя британская агентурная сеть информировала своё адмиралтейство о планах германского адмирала фон Шпеера о прорыве блокады.
    У фон Шпеера не было никакой охоты сражаться против численно превосходящего Королевского Флота и он планировал заманить часть британских крейсеров к побережью Норвегии. Но, так как об его планах стало известно британцам, то  ему пришлось сражаться со всем Королевским Флотом. Битва была тяжёлой, и Германия потеряла шесть кораблей и 2551 моряка; британцы же потеряли двенадцать кораблей и 6094 моряка.

     Британская гордость была уязвлена более совершенным ВМФ, с лучшими командами, лучшими командирами и более точным ведением огня. Британцы, раздосадованные поражением,  с злобной мстительностью переключились на пропаганду. Они заявили, что германская подлодка
U-53 торпедировала поблизости от американского побережья шесть судов Союзников.
    Официальное расследование подтвердило, что
U-53 действительно потопила шесть судов, но "совершенно за пределами территориальных вод Соединённых Штатов". С этим согласился и профессор Сеймур: Действия U-53 были строго ограничены нормами ведения боевых действий на море". Британцы же не особенно соблюдали эти нормы. Германский посол Бернсторф заметил, что британские подлодки каждый день топят германские грузовые суда без предупреждения и без учёта человеческих жизней. И снова антигерманская кампания в Соединённых Штатах окончилась ничем.

    Несмотря на голод и провокации, Германия придерживалась своей политики и не давала Хаусу возможности втянуть Америку в войну. Цена этого была высокой.



242


Блокада истощала граждан Германии, в то время, как британцы перевозили миллионы тонн военных грузов без опасения быть атакованными германцами. Об этой политике заботился Кайзер Вильгельм, так как считал, что его терпение приведёт к миру. Германская политика сдержанности продолжалась в течение всего 1916-го, невзирая на британскую пропаганду, на что указывает отчёт Госдепартамента: "Германская подводная война велась в соответствии с морским правом". Этот отчёт прослеживается и в личных бумагах Хауса.
    Тем не менее, политика Кайзера всё более активно критиковалась в Германии. Главным аргументом критики было то, что она идёт на уступки Соединённым Штатам,  хотя американское правительство не соблюдает нейтралитет: оно оказывает давление только на Германию, позволяя британцам нарушать международное право.

    Германский посол Бернсторф официально предупредил президента Вильсона о том, что с 18 октября 1916-го Германия не сможет более приносить в жертву свои национальные интересы: "Германское правительство предусматривает время, когда оно будет вынуждено вернуть себе свободу действий".
(House, II, 374).
    Вильсона переполняли дурные предчувствия: "Если мы отошлём Бернсторфа назад, нас в течение нескольких дней будут забрасывать цветами, а затем начнутся претензии на наши деньги. Денег, которые мы дадим, надолго не хватит и затем последуют требования на неограниченное количество солдат. Допуская это, мы подписываемся под всеми их (Союзников) требованиями".

    Комментарии Вильсона были пророческими. Спустя несколько месяцев он наблюдал воплощение своих самых дурных предчувствий.  Вильсон в то время был очень озабочен ходом мыслей президента. Конгресс требовал санкций против британского правительства. Хаус уже ясно видел тот день, когда и Вильсон, и конгресс придут к решению о прекращении потока товаров и денежных средств Союзникам.

    По мере приближения ноябрьских выборов Хаус столкнулся с 90 процентами не интернационально настроенного электората. И, хотя его страсть к британскому величию и верность британскому истэблишменту побуждали его к движению в сторону вступления в войну, политические реалии вынудили его к проамериканской позиции.

    И Вильсону пришлось отодвинуть свою тайную ненависть к немцам, а также потворство махинациям Хауса для того, чтобы победить на выборах. Он представлял себя, как миролюбивого кандидата, который любой ценой будет отстаивать американский нейтралитет. И всё же его мирные заверения не склоняли электорат, который требовал более ощутимых доказательств. Стало необходимо скрывать все просоюзнические настроения и убеждать избирателей в том, что администрация была более, чем на 100 процентов за мир и нейтралитет.

    Вильсон без устали представлял войну Союзников в виде тайны: "Истоки этой странной войны и её цели никогда не раскрывались... истории потребуются долговременные исследования для того, чтобы объяснить этот конфликт". (Bullitt, President Wilson, 280)  Такие заявления мешали американцам представить перспективу того, что их автор способен бросить их в чужую войну, в непонимании  которой он признавался сам.
    В июле 1916-го Вильсон получил номинацию от демократов на президентство. Лозунг его кампании был построен вокруг военной темы: "Он убережёт нас от войны, он отстоит наш нейтралитет".


    Однако, как отмечал Буллит: "Совесть Вильсона, сознающего то, что он пытался в течение последних восьми месяцев вовлечь американцев в войну, столь омрачена этим фактом, что во всех речах своей предвыборной кампании он избегал каких-либо упоминаний о сохранении нейтралитета в его прошлой деятельности". Это замечание было предоставлено другим политикам, например,


243

губернатору штата Нью Йорк Глину, для их пропагандистских целей. В каждом американском городе, особенно на западе, где антивоенные настроения были сильнее, были развешаны сотни плакатов и розданы тысячи листовок. "Он поддерживает нейтралитет Америки" стало слоганом демократической партии.
     Мощный пропагандистский натиск сделал Вильсона синонимом мира и нейтралитета. Буллит добавил: "Если бы американский народ знал о том, что он пытался вовлечь их в войну, то он потерпел бы сокрушительное поражение".


    В течение всей избирательной кампании Вильсон держался особняком. "Президент оставил всё в наших руках. Он не звонил, не делал ни малейших предположений и не давал никаких советов" - говорил Хаус. Тем самым Хаус был уполномочен вести пронейтралистскую кампанию по своему усмотрению. И он был намерен саботировать эту политику сразу по окончании выборов.

     Он намеревался найти способ подтолкнуть германцев к какому-либо акту отчаяния, который мог разрушить нейтралитет. К тому времени Хаус стал настоящим интриганом и был вполне уверен в том, что его таланты могут повлиять на развитие событий: "От германцев в критический момент всегда можно ожидать психологических ошибок".
    Для Хауса кампания была лишь ещё одним актом двуличия. Американский народ дурачился в колоссальном объёме. Хаус, игравший роль идеального защитники нейтралитета, говорил и обещал всё, что мог, для переизбрания Вильсона, что гарантировало ему ещё один срок пребывания на властном троне. Это гарантировало Хаусу поистине неограниченные возможности.

    И 7 ноября 1916-го Вильсон был переизбран. Но результаты показали, что Хаусу удалось одурачить не весь народ. Вильсон был избран с минимальным перевесом голосов. Некоторое время казалось, что он проиграл. Нью Йорк Таймс даже объявила победителем своего кандидата от республиканцев. Затем была организована церемония чествования Вильсона-победителя, больше похожая на похороны.
    Хаус на ней не присутствовал, так как не хотел ассоциироваться с поражением. "Ко мне пришли Лансинг и Маккормик и сообщили, что никогда ещё на присутствовали при столь жалком событии".
(House, II, 282). И, наконец, после четырёх дней надежды и отчаяния, Вильсон получил наибольшее число голосов. "Он выиграл выборы благодаря перевесу голосов перед избирателями западных штатов, где антивоенное большинство было сокрушительным". (House, II, 282).

    Инаугурационная речь Вильсона всё ещё соответствовала обещаниям его кампании: "Я официально заявляю о том, что пришло время, когда Соединённым Штатам следует сыграть активную роль в установления мира во всём мире и его поддержания. Я торжественно клянусь в том, что уберегу мою страну от войны". (House, II, 422, 428).
    Вильсон был чрезвычайно впечатлён силой антиинтернациональных настроений в Америке. Вернувшись в Белый Дом, он по крайней мере несколько недель чётко исполнял волю народа. Когда Хаус впервые попытался затронуть тему участия Америки в войне,  Вильсон возразил своему альтер эго.

    Зигмунд Фрейд и Буллит называли это последним боем Вильсона: когда 4 января 1917-го Хаус нажал на него относительно подготовки к войне, Вильсон ему ответил: войны не будет, у его страны нет никаких намерений позволить втянуть себя в конфликт. Мы - единственные нейтралы среди великих народов белой расы и отказ от нейтралитета будет преступлением против цивилизации.  (House, II, 288).  Через четыре месяца Хаус и Союзники опрокинут Вильсона и


244

"преступление против цивилизации" начнёт обретать форму.





Глава 35
Дом для евреев



    Избиратели не часто столь ясно дают понять выбранным лицам о том, почему они отдали им свои голоса. Нейтралитет был генеральной линией политических партий. Республиканская платформа требовала от Вильсона гарантий нейтралитета. Но после нескольких месяцев проявленной стойкости Вильсон стал постепенно поддаваться беспощадному Хаусу.
    Хаус считал нейтралитет военной хитростью для того, чтобы ввязаться в войну, а Вильсона - конём, на котором можно выехать на поле боя. "Президент" - высокомерно заявил Хаус, - "может модифицировать свои взгляды. Как я уже говорил, он часто и легко менял свои умонастроения".

    Отношение Вильсона и Хауса к нейтралитету было очень контрастным. Вильсон был скорее честен, но его ум был подобен влажной губке, и им легко было манипулировать. Хаус, почётный техасский полковник, был жаден до власти и лжив. Он знал, что американский народ никогда не изберёт его и сделал своим делом дёргать за все нити из-за сцены, из-за спины Вильсона. Вильсон пытался выполнять предвыборные обещания,  но Хаус не унимался. Перетягивание каната, развязывающего войну, будет длиться месяцами, что будет напоминать сюжет детективного рассказа.


***

Вильсон был разочарован Союзниками: они не хотели мира, они вынашивали империалистические планы, не разделяя его видение лучшего мира. Он пришёл к выводу о том, что ни германцы, которых он не любил, ни Союзники, в которых он разочаровался, не стоили того, чтобы за них воевать. Америка не должна ввязываться в бойню в их пользу.
    Хаус же был предан интересам британцев и делу втягивания Америки в их войну. Вильсон и Хаус теперь уже не были единым умом или альтер эго друг друга. Фактически, Хаус вознамерился подорвать миротворческие попытки Вильсона: "Я делал всё, чтобы удержать Вильсона от объявления новой миротворческой кампании без предварительного получения согласия Союзников". (Письмо к Сеймуру).

    Позднее Хаус заявил, что мирные предложения Вильсона были "оскорблением Союзников".
(House, II, 431). Отвергнутый Союзниками, Вильсон теперь намеревался напрямую обратиться к общественному мнению европейцев и организовать


246

популярное общественное движение среди участников конфликта. Хаус незамедлительно заявил Вильсону: "Союзники немедленно интерпретируют такой проект как враждебный". Вильсон не хотел выглядеть враждебно и проглотил эту пилюлю. Вместо этого он попросил Хауса ещё раз отправиться в Европу.
     Хаус отказался: "Я потрачу слишком много времени и мне придётся противостоять всевозможной неблагоприятной аргументации. Никто из них не может игнорировать факт того, что я там для того, чтобы говорить о мире, и я лучше отправлюсь в ад, чем в эти страны с подобной миссией".
(House, II, 433). Вильсон был ошеломлён. Его альтер эго предпочитало ад миру.

    Когда Вильсон заявил о том, что вопрос подводной войны и соответствующие этому международные законы должны быть урегулированы без какого-либо промедления, Хаус ответил, что не видит резона в том, чтобы "таскать орехи из огня ради Германии". Вильсон решил передать своё послание всем воюющим сторонам, а также народу Америки. Он написал его сам и показал Хаусу, который немедленно раскритиковал его содержимое: "Меня ужасает реакция на него. Фраза "причины и цели этой войны туманны" вызовет резкие возражения".

    В своих секретных заметках Хаус сетовал: "Каждый раз, когда он (Вильсон) говорит о войне, он обижает Союзников". (House, II, 436). Фраза "обижает" была, тем не менее, верной. Война готовилась в тайне, в атмосфере лжи и провокаций. Её цели и задачи тщательно скрывались её зачинщиками. Возможно, не понимая этого, Вильсон высвечивал это преступление.
  
    Хаус не мог одобрить такое мнение президента и устроил целый спектакль для того, чтобы тот изменил свою фразеологию: "Я умолял его (Вильсона) изменить текст, который я подверг критике  так, чтобы Союзники могли поверить, что президент симпатизирует им".
(House, II, 437). Хаус хотел, чтобы президент выполнил некое диалектическое сальто: его вопрошание о мире как-то должно было дать понять Союзникам, что на самом деле он не хочет его.
    "Я предложил президенту ввести пункт, указывающий на то, что у него нет замыслов на вмешательство и требование мира". И Жюссеран, французский посол в Вашингтоне, заявил тогда, подразумевая британцев: "Западный фронт, скорее всего, обречён в течение года на полное застаивание".  Это была война на истощение, останавливать которую британцы не торопились, несмотря на то, что тысячелетняя ткань европейской цивилизации разрывалась в клочья.

    Разногласия между Хаусом и Вильсоном значительно углубились после вмешательства некоторый еврейских персоналиев, как и Ллойда Джорджа, пылкого защитника войны. Первым заявлением Ллойда Джорджа было: "политика основана на принципе отбрасывания, который исключает любую возможность переговоров с Германией". (House, II, 440). Это был именно тот Ллойд Джордж, который менее, чем через двадцать лет явится в Берхтесгаден, чтобы приветствовать со всей теплотой и восхищением нового канцлера Германии - Адольфа Гитлера.

    Эдвард Грей был заменён еврейским пэром, лордом бальфуром, в то время, как ещё один еврей - Сонино, стал премьер-министром Италии. А в администрации Соединённых Штатов своё влияние значительно увеличил еврейский финансист бернард барух.
    Эквивалентом Хауса для французского премьера Клемансо был еврей жорж мандел, официально - иеровоам ротшильд, а его финансовым советником был назначен еврей по имени клоц, позднее ставший министром финансов



247

Франции. (Спустя год клоц кончит в тюрьме, обвинённый в жульничестве). Хаус был в восторге от всех этих перемен. бальфур счёл своим личным делом изменить общественное мнение американцев. В 1916-м он прибыл в Соединённые Штаты, чтобы заложить фундамент отношений с финансовыми и медийными кругами. В 1917-м он издал свою знаменитую бальфурскую декларацию, совершившую одну из самых значимых в мире революций.

     Декларация была с виду совершенно безобидной: она гарантировала евреям всемирный "дом" в Палестине. Согласно ей  евреи не будут смешиваться с существующими обитателями Палестины - палестинцами. Образ жизни и собственность палестинцев будут уважаться, и в ней не было ни малейшего намёка на расширение "еврейского дома" за их счёт.
    План Бальфура вызвал интерес во многих странах: он создал для других народов прецедент объявить своим домом землю, которую они населяли не позднее, чем две тысячи лет назад. Этот прецедент дал многим возможность заявлять о своих правах на землю, на которой они проживали в далёком прошлом.

    бальфур не мешкал с тем, чтобы осветить это событие посредством контролируемых евреями газет и интернациональных агентств новостей. Он рассудил, что вопрос был поднят прессой, и если пресса не поднимет вокруг его плана дебатов, то никто в нём не усомнится. Те же, кто засомневаются, никогда не получат слова. Бальфур верил в священный долг прессы по манипулированию многими на благо некоторых. Для претворения в жизнь этой политики он выбрал Америку.

    В начале войны большинство евреев благоволило Германии. Германия атаковала их заклятого врага - Россию, а Кайзер выглядел человеком, который выделит им Палестину в качестве еврейского дома. И, хотя против них случались периодические яростные реакции, именно в Германии  они чувствовали себя наиболее комфортно.
    Они обрели непомерное влияние в финансах и в бизнесе, в новостных медиа и в Высшей школе. Они считали свой родной идиш родственным немецкому и вливались в немецкую культурную деятельность. Кайзер Вильгельм относился к ним с уважением. Богатейшим человеком Германии был еврей альберт балин, бывший и советником кайзера; самыми влиятельными членами рейхстага были евреи.

    Британские евреи были о кайзере высокого мнения. Когда началась война, лорд ротшильд отправил кайзеру телеграмму с пожеланиями здоровья. Американские евреи вполне благоволили Германии, что демонстрирует анализ подконтрольной евреям прессы 1914 и 1915-го. Когда в 1916-м бальфур приехал в Соединённые Штаты, то был удивлён силой еврейского лобби и еврейским влиянием в финансах, политике и прессе.
    бальфур был весьма доволен тем, что евреи могли направлять страну по тому пути, который им нравился. Его задачей стало использовать и направить это гигантскую силу на благо его британских партнёров. Некоторые события вызвали необходимость переориентирования еврейской лояльности.

    В 1917-м царская Россия была уничтожена и казалось, что турецкие союзника кайзера не допустят выделения им Палестины. По мере деятельности бальфура Германия переживала свою полезность, и любая лояльность к ней евреев также уходила в прошлое.
    Палестину теперь опекали британцы, а бальфур и Хаус должны были помочь им выиграть войну, заманив Америку на их сторону. Это была нехитрая сделка: евреи должны были втянуть Америку в войну, обеспечив Британии победу. За эту услугу Великобритания должна была сделать Палестину "домом для евреев". бальфуру оставалось только



248

убедить американское еврейство. Ему удалось заставить его сменить ориентацию почти за одну ночь. Были привлечены самые красноречивые и убедительные адвокаты сионизма, чтоб поведать американским евреям о том, что их мечте о возращении в Иерусалим после двухтысячелетнего ожидания было суждено вот-вот сбыться.

    Это было очень эмоциональное воззвание, соответствующее задаяе перевода евреев на сторону Антанты. Успех бальфура и его агентов превзошёл все ожидания. В 1917-м американское еврейство переметнулось на сторону Союзников. Еврейские финансовые и медийные сети служили теперь достижению военных целей Союзников.
    После войны бальфур пояснил, что его обещания существовали лишь у него в голове: простое множество пропагандистских лозунгов для того, чтобы продвинуть то, что он собирался обтяпать в то время. Но евреи, которых он убедил, смотрели на это по другому. бальфурская декларация оказалась бомбой замедленного действия, принесшей войну и разрушение всему двадцатому веку.

***

    Британское правительство информировалось Хаусом о каждом движении администрации Вильсона. Хаус при поддержке силы американского еврейства был фактическим хозяином Америки. А британцы в свою очередь были хозяевами Хауса. Он получал приказы из Лондона и действовал подобно неофициальному британскому наместнику в Соединённых Штатах.
    Этот новый порядок ещё более изолировал и ослабил Вильсона. Он оказался фактически отстранён от дел и более не пытался говорить с Хаусом на предмет мира. В глазах новых брокеров власти президент Вильсон был лишь марионеткой и заслуживал соответствующего обращения.

     Такое развитие событий очень беспокоило германцев. 12 декабря 1916-го германское правительство заявило о готовности говорить о мире со всеми своими противниками. Германцы надеялись на то, что Вильсон, пойманный на слове, мог как-то повлиять на Союзников, чтобы усадить их за стол переговоров. Но скоро они обнаружат, что президент не был в состоянии оказать такое влияние.
    Британский истэблишмент направил в Вашингтон агента высшего уровня, сэра Уильяма Вайсмана.  Его делом было инструктировать Хауса о требованиях Лондона. Шрифт германского призыва к миру всё мельчал. Вайсман информировал Хауса: "С германцами договариваться невозможно, так как они не предлагают никаких условий". Этот британский ответ был совершенно бесчестным, так как "условия" обсуждаются за столом переговоров, а не перед ним.
    И снова президент был брошен британцами, общавшимися с Хаусом как с неофициальным главой Америки. В Лондоне посол США Пейдж немедленно проинформировал британское правительство о том, что Вильсон нисколько не заинтересован в германских мирных предложениях. Это была явная ложь, которую с сожалением констатировал Сеймур: "М-р Пейдж имел столь мало симпатий к политике м-ра Вильсона, что дал понять британцам о том, что американская администрация не принимает всерьёз германские мирные предложения". (House, II, 445)

    Фактически же Вильсон написал ноту сам и впервые не показал её Хаусу. Он взывал и к Союзникам, и к Германии с целью обмена ими мнениями: "Каждая воюющая сторона настаивает на своих условиях. Несмотря на опасения некоторых персоналий, они не являются несовместимыми. Обмен мнениями разрядит обстановку".
    Это было именно то, что хотели сказать германцы и отвергали Союзники. Когда Хаус прочитал уже отправленную ноту, то простонал: "Эти слова разгневают Союзников".  Он официально открестился от всего содержания ноты Вильсона, так как "Сонники были явно не настроены


249

её приветствовать". Это замечание говорит о том, что Хаус явно был озабочен настроениями Союзников, а не интересами Америки. Германцы же сразу ответили Вильсону: "Прямой обмен мнениями является лучшим средством достижения мира. Германия возобновляет свои призывы к миру". (House, II, 449). Союзники же появятся на мирных переговорах только тогда, когда Германия будет побеждена и обездвижена: это было сутью их ответа Вильсону.

    И Вильсон, и Германия потерпели провал во всех своих мирных инициативах. Теперь у германцев уже не было причин к ограничению свободы действий её подводных лодок. Её народ был готов к бунту. Он более не мог терпеть голод и требовал прорыва британской блокады. В Берлине забастовку объявило более ста тысяч рабочих; бастующие стратегические заводы были закрыты.
    Треть германских депутатов были социалистами, находящимися в оппозиции к военным. Как и в Ст. Петербурге, они обращались к народу с призывом к бунту. Германия была поставлена перед выбором между голодом и революцией или уязвлением чувств американцев. Госсекретарь Вильсона Лансинг был осведомлён об этой германской дилемме, когда заметил 21 декабря 1916-го: "Мы - на грани войны".

    Хаус и британцы были озабочены тем, что Вильсон всё ещё расстраивал их милитаристские планы. В многочисленных заметках Хаус выказывал озабоченность: "Х очень озабочен... он считает, что Вильсон любой ценой хочет мира.  "2 января 1917-го). "
Y совершенно разочарован. По его мнению, у президента сдали нервы". (4 января 1917-го).
    Страхи Хауса подтвердились 22 января 1917-го, когда Вильсон обратился к Сенату: "Мы должны прийти к миру, не дожидаясь победы. Мир должен быть основан на праве каждой нации решить судьбу без вмешательства более мощного внешнего врага". Эта речь отражала общественное мнение Америки, но совершенно разочаровала британцев.

    Герберт Гувер, хотя и был антигерманцем, поддержал Вильсона: "Вильсон выразил то, чего ждали многие люди - чтобы у кого-то хватило на это храбрости.". Тогда будущий американский президент спросил Вильсона: "Следующим шагом является вопрос к воюющим сторонам о готовности принять принципы, провозглашённые Вами а этой речи. И если они не готовы, то каковы их возражения? А если они согласятся, то Вам подобает собрать их на конференцию".
    Вайсман, поверенный бальфура в Вашингтоне у Хауса, передал реакцию британцев: "Излишне настаивая на мире в среде Союзников вы
[американцы] наносите большой ущерб принципу демократии". (House, II, 465). "Глубокое негодование в отношении Вильсона" - записал Хаус. "Пресса Союзников муссирует его неудачные намерения к "миру без победы". Противоречие в нашем ожидании того, что Германия может избежать наказания, усматривается всеми".

    Хаус безостановочно агитировал за войну. 25 января 1917-го он убеждал Вильсона: "Если Вы согласны, то я могу позаботиться о том, чтобы ускорить готовность флота и армии". 30 января, после того, как Союзники не ответили на последнее мирное предложение Вильсона, германский посол заявил, что Германия решилась на прорыв британской блокады независимо от реакции американцев.
    Германские силы находились в выгодной позиции как на западном, так и на восточном фронтах. Россия, атакованная как снаружи, так изнутри, была готова пасть. Это означало, что на западный фронт можно будет вернуть миллионы германских солдат. Более того, разгромленная Россия начнёт помогать Германии зерном и мясом,


250

чего в те дни в России было в изобилии. Германское правительство надеялось на преодоление последствий британской блокады и возможное отражение американской интервенции. К несчастью для Германии царская Россия будет агонизировать ещё в течение двух месяцев. Был опубликован манифест германского ВМФ, чтобы уберечь от потенциальной опасности американских путешественников - ещё одна попытка избежать американского вмешательства.
    Вместо взаимности британцы ответили усилением морского пиратства. Вильсон был возмущён: "Я чувствую, себя так, словно планета изменила направление своего вращения:  и вращается теперь не с востока на запад, а с запада на восток. Я потерял равновесие".

    Кайзер оставил дверь для изменения вопроса по субмаринам открытой, если президент "преуспеет в обеспечении приемлемой почвы для мира". Он также пообещал "защищать интересы Америки всеми доступными для него средствами".
    Вильсон возразил: "Мы не желаем помогать в защите эгоистических целей", что выглядело направленным более против Союзников, чем против Германии. Хаус пристально наблюдал за Вильсоном: "Он
[президент] нервно передвигал книги по столу, он шагал взад-вперёд по комнате... Мы болезненно убивали время, нам нечего было сказать. Наконец, президент предложил сыграть на  бильярде".

    Хаус с британским лобби усилили давление на президента с целью его разрыва дипломатических отношений с Германией. После трёхдневной агонии Вильсон окончательно сдался и согласился информировать конгресс о том, что теперь отношения с Рейхом разорваны. Но даже после этого Вильсон видел лучи надежды: "президент всё ещё отказывается признать, что разрыв дипломатических отношений автоматически означает войну". Но для Хауса и его соратников это явно означало войну: "Разрыв дипломатических отношений ipso facto ведёт к войне ". (House, II, 484).

    Вильсон чувствовал себя очень неловко. Он боялся реакции общества. Промышленник Генри Форд сказал ему: "От Нью Йорка до Сан Франциско я не встречал ни одного человека, который хотел бы войны". И, хотя германский посол был официально выдворен, Вильсон позволил ему оставаться в течение ещё двух недель.
    Он ещё был в Вашингтоне, когда в переговоры вмешался шведский посол, представлявший интересы Германии, чтобы "возобновить отношения между Вашингтоном и Берлином". Хаус был встревожен: "Высокопоставленные лица Америки опасаются, что Вильсон может дать слабину". Однако, возращение немецких субмарин избавило Хауса от опасений. Это было единственным фактором, способным изменить американское общественное мнение.

    Если германцам повезёт, они могут нанести серьёзный удар и быстро выиграть морскую войну - примерно за шесть месяцев. Им удастся то, что их полторы сотни подлодок за этот период потопят  суда водоизмещением на три миллиона тонн - одну треть торгового флота Британии. Это ещё и отпугнёт нейтральные страны от поставок товаров в Британию. Экспорт шерсти из Австралии, хлопка из Америки и  пшеницы из Канады и Аргентины будет остановлен.
    Американская интервенция могла прийти слишком поздно для того, чтобы спасти Лондон. Субмарины вернулись на боевое дежурство 1 февраля 1917-го. К концу месяца будет потоплено британских судов водоизмещением сто пятьдесят тысяч тонн. К апрелю это число возрастёт до восьмисот семидесяти четырёх тонн. Французский историк Ренувен писал:
  Было установлено, что пароходы на маршруте Гибралтар-Лондон имели один


251
шанс из четырёх не добраться до дома. Поэтому Великобританию охватил процесс потери тревожно большой части своего лучшего торгового флота, доставляющего пшеницу из Канады и Австралии, сырьё их Соединённых Штатов и мясо из Южной Америки.
    Германский план превзошёл все ожидания. Британия проигрывала и на суше, и на море. Руководство британского адмиралтейства было в ужасе: "Если потери, нанесённые нам в течение второй недели апреля продержатся в последующие недели на этом же уровне,  снабжение британских островов станет невозможным. Британия будет вынуждена капитулировать". (Renouvin, La Crise européenne, 441).

    Генерал Робертсон, начальник Генштаба Британии, 26 апреля 1917-го информировал фельдмаршала Хэйга: "Обстановка на море как  никогда плохая.  Джеллико [ командующий британским флотом] каждый день говорит о том, что дела безнадёжны".
    15 марта 1917-го в России был свергнут царь. 6 апреля в битве при Артуа британцам была устроена бойня, а 6 апреля подобная судьба постигла французов под Шампанью. Союзники зашатались. "Январское обещание адмирала Хольцендорфа поставить до конца августа Британию на колени начало сбываться". (Renouvin, La Crise européenne, 411). Германский флот дал попробовать британцам их же лекарства. Им оно не понравилось и, как общеизвестный хулиган, они начали грязно ругаться.

    Американская пресса теперь была полностью посвящена британским завываниям и нагнетала эмоции по поводу британско-американской дружбы. Пробританский интервенционизм получил колоссальный подъём, так как большой бизнес был теперь на его стороне. В американском экспорте в США начался застой. Торговцы оружием, хлопком и пшеницей больше не могли перевозить свои товары. Они получили удар прямо в свои бумажники.

    За одну ночь Германия превратилась во врага независимо от праведности конфликта. Профессор Ренувен заявил: "Британия и её Союзники заняли три четверти американского экспорта. За несколько дней американские порты были забиты грузами, которые суда более не принимали. Последующие убытки наносили вред не только производителям оружия и большому бизнесу Восточного побережья, но и промышленности в Огайо, фермерам Среднего Запада, а также хлопковым плантаторам Юга". Вся нация почувствовала, что её ущемили, и многие умы не устояли. Виновником этого была Германия; немецкие подлодки стали невыносимы.

    Аналогично провоенную сторону приняли и банки. Они одолжили Союзникам миллиарды долларов - в девятнадцать раз больше, чем Германии и пребывали в ужасе от приближающейся победы Германии. Кто выплатит многомиллиардные займы в случае разгрома Союзников? Для банкиров победа их дебиторов была необходима. На переключение американской прессы на провоенную политику повлияла и Декларация бальфура. Многими издателями были евреи и война Союзников теперь была их войной за Иерусалим.
    Они считали Иерусалим достойной ценой за войну; Америка была им его должна.  Вильсон был на грани. Все осаждали его со своими интересами, раздувающими войну. Его клеймили "унижением германскими субмаринами" и "предательством чести нации". Провоенная коалиция выкручивала руки президенту.

    7 февраля Госдеп посоветовал торговцам оружием защищать себя любыми средствами. На Вильсона давили с целью поддержки в Конгрессе требования, дающего


252

им право "вооружать торговые суда". Такие суда вынудят германские субмарины атаковать или топить их сразу после появления. После четырёх дней дебатов конгресс одобрил предложение. Сенат сопротивлялся ещё десять дней, так как двенадцать сенаторов резко его критиковали, называя пиратством. Вильсон обвинил сенаторов в низведении "великого правительства Соединённых Штатов до состояния комичного бессилия". И так как ему не удалось добиться от Сената одобрения, он издал президентский указ, разрешающий превращение торговых судов де факто в военные.

    Как и ожидалось, часть американских судов была торпедирована, среди которых были "Алгонкин" и "Вилигентия". Но даже после этих потоплений американский народ, не принадлежащий к провоенным группам с их особыми интересами, не позволил им увлечь себя.
    "На Миссури не понимают того, что поставлено на кон. Это - самая печальная сторона нашего дела". Хаус считал непостижимым то, что средняя Америка не бросается с энтузиазмом под град пуль, бомб и снарядов. Но провоенная коалиция нашла способ превратить американский народ, должный сражаться, в убеждённых врагов Германии. Этот беспроигрышный план известен, как события вокруг "телеграммы Циммермана".





Глава 36

"Телеграмма Циммермана"

    Никто толком и не понимает того, что творилось в Соединённых Штатах во время событий вокруг "телеграммы Циммермана", кроме того, что она была ответственна в том, что ввергла американский народ в разряд сторонников войны. Говорят, что тогда Германия предложила альянс Мексике. Для европейцев 1917-го Мексика значила не более, чем Папуа: они знали о ней очень мало. У них было очень туманное представление о бандитах, сомбреро и кактусах. Лишь немногие люди имели представление о культуре Мексики и её истории.

    Американцы же были намного лучше о ней осведомлены. Мексика потеряла из-за США половину своей территории. В 1917-м мексиканцы всё ещё горевали по сравнительно недавно утраченным Техасу, Калифорнии, Неваде, Аризоне и части Вайоминга и Колорадо. Для них это была не только их земля, но и отобранное у них испанское наследство. В течение нескольких веков Сан Франциско, Лос Анжеле-с, Сан Диего, Салинас, Сакраменто, Альбукерке, Пуэбло, Аламогоро, Эль Пасо, Сан Антонио, Амарилло были чудесными именами, бывшими её собственностью и по большей части оставались таковыми в их патриотическом сознании.
    Американцы же никогда не жили в бывших испанских провинциях и не могли относиться к любым намёкам на мексиканские претензии доброжелательно. По обеим сторонам границы царили страх и возмущение.

    Негодование мексиканцев усилилось, когда Соединённые Штаты оккупировали мексиканский порт  Вера Круз, а генерал Першинг ввёл армию на их территорию. В то время ввод американских канонерок не был столь хлопотным делом. Американские войска направлялись для "наведения порядка" при малейших признаках беспокойства.
    После 1900-го Соединённые Штаты вторгались в Никарагуа, Гондурас, Доминиканскую Республику, на Кубу, а в 1916-м - в Мексику. Не слишком впечатляясь "правом на самоопределение", администрация Вильсона руководила вторжением на Гаити в 1915-м, в Доминиканскую Республику и Никарагуа в 1916-м. Как ранее были приобретены
Луизиана и Аляска, так администрация купила у Дании Виргинию.

    Это - отнюдь не травля янки для обличения их империализма, а простая констатация исторических фактов. Профессор Бован, директор Американского Географического Общества, честно признал: "Аннексией


254


Гавайских островов Соединённые Штаты распространили своё влияние на новые территории и контроль над ними быстрее любой другой державы, включая имперскую Россию. С 1908-го по 1917-й было двенадцать аннексий, протекторатов и приобретений, раскинувшихся более, чем на половину миллиона квадратных миль. Это впечатляет.
    "Соединённые Штаты", как и все остальные Великие Державы, ковали своё единство не угощением своих соседей сладостями. Они применяли силу, причём даже против своих граждан в южных штатах. Индейцы сгонялись со своих племенных земель, пока не перестали быть существенным фактором. Пока президент Вильсон вещал о свободе на море и  правах народов Европы на самоопределение, он воздерживался от подобных рассуждений касательно своей родины.

    В 1917-м Соединённые Штаты вторглись на мексиканскую территорию, но особыми дебатами о правах человека это не сопровождалось. Что же до германцев, которые чувствовали, что США могут напасть на них в любой момент, то они могли быть в какой-то степени заинтересованы в альянсе с Мексикой. Они видели, как Франция искала альянс с Россией против их страны. Они видели, как в 1914-м британцы повернулись к Японии и принудили её объявить войну Германии.
     Поэтому вполне понятно желание Германии удержать американские войска на мексиканской границе. Конфликт отведёт американские войска и ресурсы от Европы.
            
    Германские интересы и мексиканская ностальгия по утраченным провинциям могли стать основой мексиканско-германского альянса против британско-американской коалиции. Что же до того, был ли когда-то осуществлён этот альянс, то ответ на это - отрицательный. Никогда никакого договора подписано не было. Он мог обсуждаться, но даже эта возможность лишь предположительна.
    Возможность этого основывалась лишь на содержании "телеграммы Циммермана", доставка и перехват которой и по сей день остаются покрыты мраком.  Эксплуатация этого сомнительного документа потрясла Америку до основания. Союзники наконец сорвали банк, совершив прорыв, над которым столь давно работал Хаус. "Телеграмма Циммермана" вырвалась из полумрака этой интриги.

    В феврале 1917-го один из людей Хауса, Фрэнк Польк, телеграфировал своему боссу: "Британское адмиралтейство перехватило и расшифровало сенсационную телеграмму, отправленную германским министром иностранных дел своему послу в Мексике, Геру Экхардту". Он не знал её содержания, но считал, что она касалась инструкций Экхардту относительно германско-мексиканского альянса, который поможет Мексике вернуть Техас, Нью Мехико и Аризону.
    Звонок был странным. Уверенности в источнике информации, который неясен и до сих пор, не было. Сначала предполагалось, что телеграмму перехватило британское адмиралтейство, затем последовала вторая версия, за ней - третья и четвёртая,  все из которых противоречили одна другой.

    Профессор Сеймур анализирует это событие: "Посыльный, доставлявший телеграмму, был перехвачен нашим патрулём вблизи мексиканской границы... Мы [оперативники разведки США] сделали копию депеши, отправленной Галифаксу среди бумаг Бернсторфа... Депеша была отправлена по таинственной линии, на которую наткнулись британцы".
  Эти различные версии реяли над Вашингтоном, когда Хаус добавил ещё один вариант: он был информирован не Польком, а Блинкером Хэллом, начальником британской военно-морской разведки. "Этот куш сорвал Блинкер Хэлл. Он расшифровал телеграмму и отправил её нам".
 (House, II,



255

498). Пятьдесят лет спустя профессор Ренувен предложит другое объяснение: "Шифрованное сообщение было отправлено в Нью Йорк американским послом в Берлине и попало на британскую телеграфную линию". Эта версия столь же причудлива, как и все другие и нисколько не рассеивает данное недоразумение".
    "Многие люди выражали сомнение по поводу подлинности этого документа" - заявил профессор Сеймур. Однако, один факт не подлежит сомнению: из сведений, содержавшихся в телефонном звонке следует, что 26-го февраля 1917-го  Хаус был наготове. В то время у него не было ни оригинального документа, ни его копии, не было у него и показаний прямых свидетелей.

    Было также установлено и то, что британцы не перехватывали телеграмму в германское посольстве в Мехико. Заявление Хауса от 26 февраля основано на лжи и на слухах. "Способ, которым была перехвачена эта депеша, даёт пищу для бесконечных догадок" - зааписал
 профессор Сеймур.

    Ряд вашингтонских обозревателей ломал голову над временной последовательностью этого события. Телеграмма была датирована 16 января 1917-го. Хаус раскрыл её существование 26 февраля. Сорок дней выпадают. Почему британцы сорок долгих дней позволяли Хаусу скучать, пока не передали новость, которая приблизит Америку к войне?
    Время для них тогда было бесценно. Произвольность
дат и фактов не заботили ни Хауса, ни Полька. Единственное, что имело значение, так это использование этой, непроверенной, телеграммы для того, чтобы вызвать гнев и панику в американском народе с целью ввергнуть его в войну.

     "М-р Польк" - писал Сеймур, - "использовал это сообщение на сто процентов: публикация берлинской телеграммы должна была сменить раздражение на гнев. Она должна была неимоверно усилить поддержку народом Вильсона в любых его действиях, которые он мог предпринимать против Германии".

     Так этот в высшей степени подозрительный документ, который в наши дни многие считают состряпанным британскими оперативниками из разведки, специально обученных искусству подделки и провокаций, был подсунут под нос Вильсона Хаусом в качестве неоспоримого доказательства германского вероломства. Но поначалу Вильсон в отношении телеграммы проявил скептицизм. Он сомневался, что простой телефонный звонок может быть достаточным свидетельством. Кроме того, как говорит Сеймур, - "Вильсона беспокоило то, что публикация депеши может инициировать неподконтрольный ему кризис".

    Но Хаус будоражил президента. Он требовал, чтобы депеша была рассекречена и немедленно опубликована. На следующий день, 27 февраля, Хаус писал Вильсону: "Я надеюсь, что Вы опубликуете депешу завтра. Она произведёт и на Конгресс, и на всю страну, глубокое впечатление". (House, II, 497). Хаус был уверен в том, что президент поступит так, как он просил, о чём и телеграфировал послу Пейджу в Лондон: "Насколько мы осведомлены, мы уже в состоянии войны".
    Но несмотря на всё оказываемое на него давление президент медлил. Хаус терял голову: "Х дважды звонил мне из Вашингтона. Его чрезвычайно беспокоит инерция президента. Как и Лансинг, он хочет, чтобы я приехал в Вашингтон, чтобы побудить Вильсона к действию". (House, II, 505)

    Хаус стал Моисеем провоенного лобби. "Все [провоенные лоббисты] обратятся к Хаусу, как к единственному человеку, на которого можно положиться в направлении воли президента" - писал Сеймур. В своей заметке, датированной 27 марта, Хаус писал, что он собирается поторопить Вильсона: "Он [президент] признался мне, что не в состоянии в столь критическое время полагаться на свои высокие президентские полномочия". Затем Хаус вопрошает: "То, что нужно, так это человек, сделанный из более крепкого вещества,



256

с менее философским складом ума, чем Вильсон. Человек, который может вести брутальную войну". (House, II, 510). Кто мог быть таким человеком, кроме Хауса? В последние мирные дни Америки Вильсон благородно заявит:

  Вхождение Америка в войну означает то, что мы потеряли голову, как и другие... Это означает, что большинство людей этого полушария станут жертвой военного безумия и более не способны мыслить... Когда народ находится в состоянии войны, он забывает о такой вещи, как терпимость... Какая ужасная ответственность вести наш великий миролюбивый народ на самую ужасную, самую разрушительную войну из всех, когда-либо обрушивавшихся на мир и которая подрывает самую основу цивилизации!

    В течение всего марта Хаус будет безжалостно преследовать миролюбивого идеалиста. Президент не был способен противостоять беспощадности Хауса и сдался. 6 апреля 1917-го он со стиснутыми зубами появился на Капитолийском холме и заявил, что Америка объявляет войну: "Причиной наших действий не является месть. Победой мы не собираемся заявить о материальной мощи Соединённых Штатов, мы лишь хотим защитить права человека, в соблюдении которых нам нет равных". (House, II, 514).

    Но, даже будучи взволнованным пропагандой Союзников и телеграммой Циммермана, американский народ всё ещё сомневался в том, что ему сообщили правду. Хаус жаловался, что американцы "просто не восприняли сообщение".
    Германцам придётся воевать со страной, которую они любой ценой пытались уберечь от войны. Это был жестокий удар, выдержать который они надеялись ввиду свержения российской монархии. Отречение царя, состоявшееся 15 марта 1917-го, не положило конец войне между Россией и Германией. Война продолжалась силами отчаявшихся российских армий.

    Режим Керенского не положил конец боевым действиям и продолжал оттягивать от западного фронта более миллиона германских солдат. Американская интервенция делала для Германии мир с Россией жизненно необходимым.

Выживание Германии зависело от того, когда она сможет вывести свои армии из России и сколько времени займёт пересечение Атлантики американскими войсками.