На главную

Леон Дегрель. Гитлер: Рождённый в Версале. + 46-48 главы
(развернуть страницу во весь экран)

 

Глава 46

Парижское болото

 

    В начале января 1919-го в Париж прибыл Ллойд Джордж, окруженный свитой из эмиров, махараджей и премьер-министров из Канады, Новой Зеландии, Австралии и других отдалённых аванпостов Британской империи. Клемансо подозревал, что "вероломный Альбион" опять предаст французов и даже заявил Ллойд Джорджу: "Уже на следующий день после перемирия я обнаружил, что Вы стали врагом Франции".
   Ллойд Джордж ответил: "Разумеется, разве это не наша традиционная политика?" Эта перебранка явила британскую политику во всей её красе. Франция заменила Германию в качестве врага.

    И, хотя Клемансо оказался в состоянии заметить, что Британия стала врагом, он не смог разглядеть, что лишь примирение с Германией могло не допустить этого. Подобным невежеством, которое с умом эксплуатировал британский истэблишмент, страдали многие его соотечественники. До 1914-го  большинство французов жило в полном неведении относительно своих соседей. Путешествовали они мало, так как были убеждены, что ни одна из стран не стоит их собственной.
    Знаменитый автор Шарль Моррас покинул Францию лишь раз за всю свою жизнь, будучи молодым человеком, во время короткой поездки в Брюссель. Пьер Лавалль, 11 раз входивший в состав кабинета министров, сказал мне, что также был в Бельгии проездом на поезде: "Но я ничего не увидел, так как мой поезд уходил в Берлин, где я был приглашён  Штреземаном, а было темно".

    Клемансо столь мало знал о зарубежье, что не мог различать голландскую и бельгийскую валюты. Это простительно для заморских визитеров; Франция же жила рядом с этими "чужестранцами" более 2 000 лет. Такой была послевоенная Европа, отравленная британским коварством и французскими ненавистью и невежеством.
    И в эту обстановку попал Вильсон, оказавшийся в Париже 14 января 1918-го. Он вёз свои священные Четырнадцать Пунктов, словно сошёл с ними с Синая. Он был уверен в том, что они озарят весь мир. С ними он был настоящим пророком. Для Клемансо же 14 Пунктов были пустым нонсенсом.

 

307

    Он не заявил он этом публично; вместо этого он постелил перед Вильсоном приветственную циновку. Он организовал ведущую прессу, а французский академик Лавердан по этому поводу написал:

    Мы видели его в "Иллюстрасьён" [известном журнале], мы восхищались им, и наши потомки будут восхищаться им. Президент Вильсон будет воспет поэтами грядущих веков - такими, как Данте, которого он напоминает в профиль. Будущие поколения увидят его ведущим вперёд, среди опасностей этого инфернального мира, одетую в Белое Беатрис, которую мы зовём миром. В своих сердцах, в храме нашей благодарности, мы приветствуем его, этого вечно памятуемого человека. Слава Президенту Вильсону - высокому жрецу идеализма!"

    Левацкий автор Ромэн Роллан тоже не особо запыхался, когда выдавал свой возвышенный панегирик: Слава Вашингтону и Аврааму Линкольну: созывайте Конгресс Человечности! Будьте арбитром всех свободных народов! И пусть будущие поколения зовут тебя Миротворцем!

    Пока столь щедро расточались благовония, Клемансо готовился к нейтрализации пунктов Вильсона. Его, как и британцев, раздражал успех американцев. Это была обычная ревность и ощущение того, что американский рост создаст новый центр силы. И британцы, и Клемансо считали, что их страны должны быть центром мира и ненавидели идеи нового конкурента. Антиамериканизм Союзников был просто скандальным. Антанта препроводила Америку в войну, которая была совсем не её делом. Пшеница и сталь, полученные "Союзниками" от Америки, спасли её от разгрома, а американские солдаты - от уничтожения.

    "Союзники" часто обвиняли американцев в том, что они действовали из деловых соображений и, несомненно, американский бизнес выиграл от войны. Но разве не главным для бизнесмена является ухватиться за возможность и получить прибыль? Никто не заставлял "Союзников" покупать у Америки. Если бы германцев не блокировали, они не упустили бы шанса.
    Клемансо писал: "Америка ценой относительно малой потери в живой силе получила за нас счёт совершенно непропорциональную материальную выгоду"  (Greatness and Misery, p. 158). В сравнении с французскими или германскими потерями они были малы, но они составляли 100 000 американских мужчин, погибших в войне, которая их не касалась.

    Клемансо также унижал факт того, что ему помогли. Это был вопрос гордости: он предпочёл бы выиграть войну сам. Кроме вопросов гордости, невежества и неблагодарности существовало и фундаментальное различие в идеологии. Представления Клемансо о самоопределении мало соответствовали Четырнадцати Пунктам Вильсона: "Мы должны иметь смелость признать это: мы не шли на войну с намерениями освободителей" - говорил он.
    Ещё до прибытия в Европу Вильсон поделился предчувствиями со своими коллегами: "Люди, с которыми мы собираемся вести переговоры, не представляют волю своих народов". И, действительно, лишь несколько из версальских переговорщиков выражали волю собственного народа.

    Так, последующие выборы в Сенат оказались фактически отрицанием прежнего американского мандата, выданного Вильсону. Клемансо через несколько месяцев будет жестоко наказан на президентских выборах во Франции. Венизелос окажется свергнут греческим народом. Эрцбергер, несчастный германский подписант перемирия,

 

309

окажется жертвой гнева германцев и будет убит. Британцы же продолжали свою политику "разделяй и властвуй". Французы, ослеплённые своей ненавистью к Германии, были ограничены политикой обструкционизма. С немцами обращались, как с париями. А была ещё целая банда "наций-кредиторов", вскочивших в вагон войны против Германии в последнюю минуту, а теперь требовавших свою долю награбленного.
    Версаль был настоящим осиным гнездом ссор лукавых посредственностей. Клемансо назвал этот мир "миром, полным предательств, подобных военным засадам". Черчилль назвал его "ссорой пигмеев", и по меньшей мере оба они были правы.

 

 

 

Глава 47

Советы в Германии

 

    Пока 27 союзных государств отправляли своих делегатов в Версаль для пополнения версальских рядов "вероломных скандалистов", Германия погружалась в хаос. Советские комиссары устроили по всей Германии царство террора. Бавария была захвачена только что освободившимся кровожадным коммунистом. Он был галицийским евреем, ставшим профессиональным агитатором Советов. Его волосы и борода были задубевшими от грязи, так как он никогда не мылся. Его кожа была восковой, словно у мертвеца, и он постоянно носил засаленную круглую шапочку, казавшуюся приклеенной к его черепу.

    Его звали курт эйснер. "Он был" - писал французский историк Бенуа-Меше, - "одной из тех гибридных фигур, которые история, похоже, производит в периоды хаоса и политических беспорядков".(History of the German Army, Vol. I, p. 270.)  Paul Gentizon, французский писатель, свидетель большевистского террора в Мюнхене, говорил: "эйснер был похож на средиземноморского колдуна". эйснер был занят театральным бизнесом и был адептом театральности. Он развил примечательное ораторство, скрипучее и туманное.
     7 ноября митинг, организованный социалистами для приветствования революционных восстаний в Киле, Гамбурге и Любеке, собрал более 100 000 человек. На его повестке не было ничего, кроме душераздирающих речей. эйснер появился внезапно, в сопровождении шумной группы. Он поднялся на ораторскую площадку и разразился неистовыми тирадами. Толпа, четыре года терпевшая голод и лишения, приветствовала риторику эйснера.

    Он привёл её в бешенство и посредством обученных профессиональных агитаторов вывёл на улицы. За несколько часов ведомая марксистами толпа овладела всеми правительственными зданиями, вокзалами, почтовыми отделениями и фабриками. Мюнхен пал. Это было неправдоподобное событие.  В то время, пока Германия отражала натиск объединённых сил Союзников и американцев, еврей (и осуждённый преступник) из Галиции взобрался на трон в королевском дворце в Баварии.
    В тот же вечер 7 ноября 1918-го он объявил "республику" и спустил с цепи своих комиссаров для "свершения правосудия". Опасаясь за безопасность, король Людвиг III-й в последний момент бежал со своей семьёй. Так всего за одну ночь чужеземным мерзавцем было свергнуто самое христианское и традиционное королевство в Германии.

 

310

    Министрами эйснер назначил своих дружков-евреев. Фанатичный коммунист, назвавшийся эрихом мюзамом, еврейский комиссар красной гвардии, провозгласил в Мюнхене "диктатуру пролетариата". эйснер сделал его ответственным за госбезопасность. Первым действием диктатора был "разрыв дипломатических отношений" с Берлином. эйснер затем провозгласил виновность Германии за войну и обеспечил отправку Союзникам документов "подтверждающих виновность Рейха".
     Так называемые документы были фальшивками, сфабрикованными эйснером и его шайкой. Затем он воззвал к Союзникам для принятия его "клятвы в верности и раскаяния". Но пока Мюнхен лихорадило от террора внезапного переворота, Баварский хартланд ужасался.

     За несколько дней баварцы из Мюнхена и вне его организовались и начали борьбу против захватчиков. Возле дворца, оккупированного эйснером, собралась огромная толпа, выкрикивая: "Долой эйснера, израильского демона! Долой эйснера, кровавого еврейского клоуна! эйснера- на виселицу! Мы хотим управления Баварии баварцами! Бавария - для баварцев!"
    эйснер счёл демонстрацию делом рук "экстремистов"и организовал экстренные выборы для легитимации его переворота. Но к этому времени баварцы перестали бояться вооружённых комиссаров и массово выступили против режима эйснера: на 180 мест в конгрессе было избрано 177 антиэйснеровских депутатов.

    эйснер аннулировал их результаты. Шесть дней спустя лейтенант побеждённой германской армии выстрелил в упор ему в голову. эйснера заменил мюзам и призвал для спасения из Аугсбурга, Фюрта, Вюрцбурга и Линдау коммунистических агитаторов. мюзам решил насаждать коммунизм силой оружия, безо всякой жалости, вопреки воле подавляющего большинства баварцев.


* * *

    Марксистская "республика" издавала подобные указы: "все прежние законы недействительны. Рабочие будут работать тогда, когда захотят... История - враг цивилизации, и её изучение будет навсегда отменено". Комиссар по международным делам отправил телеграмму Папе Бенедикту XV-му с жалобой на то, что прежний министр иностранных дел Баварии "сбежал в Бамберг, украв ключи от министерских уборных". Он также информировал Папу о том, что берлинский министр Носке был "головорезом", закончив телеграмму словами: "мы хотим вечного мира".

    Отношения между марксистскими коллегами-министрами были не более здравыми. Министр иностранных дел информировал министра транспорта следующей телеграммой: "Мой дорогой коллега, я объявил Вюттембергу и Швейцарии войну потому, что они не отправили для меня 60 локомотивов. Я уверен в победе. Я знаю Папу лично  и получу от него благословление нашего оружия".
    Но эра экзальтированных безумцев скоро сменилась эрой марксистско-ленинских бюрократов со стальными глазами. Они появились не из тюрьмы и не из психбольницы, а были отправлены в Баварию ленинским Интернационалом непосредственно из Петрограда. Ленин поставил перед собой задачу полного контроля над Баварией, бывшей лишь следующей дверью на территорию Союзников - его вратами в Западную Европу.

    Для контроля над баварской Красной Армией Ленин отправил трёх своих самых кровожадных комиссаров: евреев левина, леви и аксельрода,  получивших свои шевроны за массовый террор под управлением

 

312

брьнштиейна-троцкого. Они немедленно издали указ: "Дни идеологии окончены. Сейчас у нас законы военного времени. Место речей занято расстрельными командами".

    Их оппоненты, и возможные оппоненты этой троицы были схвачены и массово расстреляны. Массовые казни сотней людей стали для мюнхенских улиц обычным делом. И, пока в Баварии происходило убийство беззащитных граждан, делегаты Парижской Мирной Конференции собирались на свою первую встречу.
    Далекие от того, чтобы ужасаться этими убийствами, Союзники не могли сдерживать своего восторга. Баварская кровавая баня была даром богов, который гарантировал раскол Германии и убийство ещё большего числа немцев.

    Дипкурьеры Союзников помчались в Мюнхен, чтобы поклониться кровавому трио. Для поддержки своей оппозиции Берлину они предлагали деньги и продовольствие. И, хотя война уже закончилась, Германия всё ещё была под блокадой Союзников, которая ещё и безжалостно усиливалась. Первым германским государством, получившим выгоду от снятия блокады, была подконтрольная коммунистам Бавария.

* * *
 

    По всей Германии агенты Ленина сеяли смерть и разрушения. Большевистские агенты завершили блокаду Союзников, парализовав поставки продовольствия от международных организаций саботажем и забастовками. Большевики закрыли рурские угольные шахты, и народ мёрз зимой с 1918-го на 1919-й.
    Тысячи детей умерли от голода. Ленин считал, что голодающий народ обеспечит хороший революционный рекрут дл окончательного коммунистического штурма Берлина. Но 11 декабря 1918-го в Берлин вошли полки германской армии. В соответствии со своими обязанностями новый президент Германии, социалист Фридрих Эберт приветствовал их у Барнденбургских ворот: "Я салютую вам, которых на поле боя не смог разбить ни один из врагов". Это были уцелевшие воины, оставившие на полях сражений 2 миллиона своих камрадов.

    "Черты их лиц были заострены, а в глазах отражалось ужасное истощение" - писал французский историк Бенуа-Меше. "Они начистили свои сапоги и бляхи, но это напоминало более похоронный марш. Старые стальные шлемы были украшены дубовыми листьями. Оркестры уланской кавалерии с Вагнеровским величием интонировали " Deutschland über Alles".
    Но, несмотря на почётное возвращение, эти герои знали, что возвращаются в страну, терзаемую саботажем и революциями. 9 ноября 1918-го лидер социалистов Филипп Шейдеманн провозгласил Германию "республикой". Одновременно с этим он объявил её "советской республикой". Шейдеманн и ещё более радикальные элементы в социалистической партии решили примкнуть к марксистским бандам, избивающим людей на улицах и оккупировавшим все газетные издательства.

    Многих из вернувшихся солдат бесстыдно высмеивали, с их униформы срывали медали и шевроны. Раненых мужчин топтали и пинали коммунистические мерзавцы, никогда не бывшие на фронте. И, хотя Шейдеманн признал, что "это был не единичный случай", он решил сформировать коалицию между "умеренными и экстремистскими" социалистами, которая была названа "советом народных комиссаров". Позднее шейдеманн объяснял: "Революция была неизбежна и было необходимо возглавить её, чтобы избежать полной

 

312

анархии". (The Collapse, p. 232).

    Совнарком состоял из трёх "умеренных" (Эберт, Шейдеманн и Ландсберг) и трёх "радикалов" (Хаас, Дитман и Барт). 9 ноября 1918-го они удобно расположились в бывшем обеденном зале Бисмарка на Вильгельмштрассе. Шейдеманн описал, как Берлин стал жертвой советской толпократии:

Каждое утро карл либкнехт собирал свои войска на Алее Победы. Центральной точкой была статуя Императора Отто Ленивого. Задачей было поддержание постоянного хаоса, обеспечивать функционирование "Ада", а более всего - наполнять улицы безработными. Мне запомнился один ноябрьский субботний вечер. Шёл дождь. Эберт и я прогуливались с Министром Обороны Шьюхом. Нам сказали о том, что приближается толпа демонстрантов.
    Мы закрыли ворота и потушили везде свет. Толпа приближалась в темноте с красными флагами и подстрекательскими плакатами. Они всё кричали и кричали: "Долой Эберта-Шейдеманна! Да здравствует либкнехт!"

    Вильгельмплатц была заполнена огромной толпой, напирающей на ворота. Мы молча стояли в неосвещённой комнате. Неожиданно всё стихло. либкнехт взобрался на крышу автомобиля и обратился к толпе с монотонными и повторяющимися лозунгами. Он был опьянён властью и количеством народа, слушающим его.
    Он прибег к наихудшим подстрекательствам: "Предатели здесь - шейдеманны, социал-патриоты. Мы должны немедленно взять штурмом их логово...! Это вызвало одобрительный гвалт. Затем банда чрезвычайно возбуждённых солдат проложила себе дорогу в зал совещаний. Они заявили, что говорят от имени 30 берлинских гарнизонов. В обстановке суматохи и воплей они выкрикивали свои требования.

    Позднее оказалось, что эти люди никого не представляли, так как ни одно из упомянутых ими подразделений ничего о них не знало. либкнехт продолжал свои речи. Я оказался главной мишенью. Они называли меня предателем, экстремистом, лакеем, вором, обманщиком. Я оказался словно на бочке с порохом. День и ночь мы работали под криками демонстрантов. Нас осаждали, а мы были почти незащищены... Никто даже не думал выйти на улицу.
    Тем временем к коммунистам примкнула новая группа, названная "Совет Дезертиров". Было много разговоров о том, что левые радикалы стараются превзойти своих российских товарищей, первыми вывесившими флаг свободы".  (Scheidemann, Collapse, p. 254.)

    "Совнарком" организовал "пресс-комиссариат" лишь для того, чтобы найти помещения, которые тут же заполнили бунтовщики, на самом деле превосходящие своих советских товарищей. Шейдеманн был очень напуган тем, что происходило в социал-коммунистическом правительстве в течение ноября и декабря 1918-го: "Рейх, а особенно Берлин, напоминали психбольницу". (Scheidemann, Collapse, p. 235.)


* * *

    В этой психбольнице находилось множество криминальных душевнобольных: либкнехт и люксембург относились к этой категории. Они использовали нищету и панику

 

314   

безработного и голодающего народа во имя собственных фанатических целей. Этот дуэт выделял сверхъестественный революционный фермент. Они лили масло в огонь, так как он служил их интересам. люксембург боялась возвращения солдат с фронта. Они являлись дисциплинированной силой, всё ещё ведомой патриотическими офицерами.
    Она оказалась права. Солдаты, воевавшие долгие четыре года за честь собственной страны, были до тошноты шокированы зрелищем марксистской преисподней, представшей перед их взором.

    Для нейтрализации любой возможной реакции с их стороны либкнехт и люксембург приказали спартаковцам, как коммунисты в Германии себя в то время называли, сформировать 14 батальонов по тысяче человек в каждом. Они будут носить красные нарукавные повязки и будут контролировать улицы.
    Флотские бунтовщики были организованы в дивизию "Volksmarine", которая сделает своей штаб-квартирой имперский дворец. Они также оккупируют Рейхсбанк и Прусский парламент. Третьей формацией стала "Sicherheitswache" - тайная полиция со всеми разведывательными и карательными функциями революции.

    Контроль над всеми этими тремя9 вооружёнными подразделениями взял либкнехт. Для контроля за конгрессом он создал свою собственную парламентскую полицию, "Republikanische Schutztruppe", члены которой носили красно-чёрные нарукавные повязки. Ленин лаконично объяснил свой план: "Сейчас мы ясно видим, как будет развиваться революция: немцы, французы, британцы выполнят работу, и социализм восторжествует".

    Эберт был в большей степени заложником, чем союзником ленинистов. Шпики пасли его повсюду. Его переписка и читалась, и выкрадывалась, а телефонные линии - прослушивались. Наконец, Эберт понял, что в любое время может быть ликвидирован. Хотя и Эберт, и Шейдеманн были левыми, они каким-то образом оставались патриотами. Они теперь чувствовали, что их единственный шанс на выживание предоставляла армия, или то, что от неё осталось после того, как они подорвали её своей социалистическо-коммунистической коалицией.
    Эберта держали в изоляции, но его всегда спасала телефонная линия. В конторе Эберта была неведомая для коммунистов секретная линия, действовавшая с 1914-го, соединенная со зданием Германского Главнокомандования. Эберту удалось установить контакт с маршалом фон Гинденбургом, в Касселе, в его штаб-кварире в историческом замке, где брат Наполеона Жером как-то правил Вестфалией. Телеграмма, связавшая Берлин с Касселем, решила судьбу и Берлина, и Германии.

    Первый контакт был далёк от дружественного. У Гинденбурга не было времени на Эберта, которого он считал запуганным пленником экстремистов. Но, хотя Эберту была нужна помощь армии, он боялся военной диктатуры. Он хотел использовать армию для устранения крайне левых, но не "умеренных". Вопросив о помощи, Эберт впал в невроз и отменил свой запрос.
    Но и большевики не были в состоянии взять всю власть. В начале декабря 1918-го их милиция была хорошо вооружена, но плохо организована. Им нужен был ещё месяц, чтобы привести свои войска в боеготовность. Гинденбург же, наоборот, видел, как его войска разваливаются. Люди устали и хотели домой. Многие делали это безо всякого разрешения. Казармы были опустошены коммунистами, захватившими всё оружие и оснащение. Гинденбург знал, что если ему следует действовать, то лишь немедленно.

    "Спаритаковцы" - писал Бенуа-Моше, - "чувствовали, что у них появляется почва под ногами.

 

315

Ещё несколько дней - и они станут хозяевами Германии". (Armée allemande, vol. I, p. 82).

    Спартаковцы добивались того, чтобы стать хозяевами Германии, но их хозяином был Ленин. Шейдеманн, игравший на обе стороны для спасения своей шкуры, тем не менее обвинит своих партнёров в получении денег от Ленина. Это доказывает знаменитое радиообращение советского посла в Германии иоффе. Это сообщение состояло из пространного перечисления сумм, полученных еврейскими коммунистами для провоцирования в Германии революции.
    Оно гласит: "Солдаты и матросы, поворачивайте своё оружие. Иначе капиталисты скоро вас уничтожат. С оружием в руках берите реальную власть и формируйте правительство рабочих, солдат и матросов с либкнехтом во главе".  Так зарубежная держава пыталась навязать немецкому народу своих марионеток.

    Наглость спартаковцев в тот день перешла все границы. 16 декабря они потребовали разжалования Гинденбурга. 17 декабря они собрали солдатский совет и решили голосованием: "Верховное командование армией и флотом будет передано народным комиссарам и Центральному Комитету". "Все знаки отличия по старшинству будут отменены". "Солдаты сами будут назначать себе офицеров". Офицеры разжаловались и разоружались и часто подвергались физическому воздействию со стороны бандитов либкнехта.

    Гинденбург в своей штаб-квартире пришёл в ярость: "Я никогда не допущу, чтобы знаки, которые я ношу с тех пор, как оказался в армии, были сорваны с моей формы. Я не допущу принятия решения, касающегося права на командование среди кадровых офицеров. Я считаю этот декрет совершенно незаконным и узурпирующим процесс принятия решений национальной Ассамблеей".
    Эберту удалось убедить своих партнёров по коалиции отложить принятие их указа до законных выборов  19 января 1919-го. Он убедил их в том, что принятие таких мер вызовет значительно более сильную реакцию, чем они ожидают.

    В течение двух месяцев Гинденбург наблюдал, как запуганный Эберт менял свою позицию по меньшей мере 20 раз. 4 августа 1914-го, в день начала войны, Эберт сказал: "Это самый прекрасный день в моей жизни". Эберт менял свои мнения и политику в соответствии с теми, с кем он говорил последним. Изначально он был честен, но его врождённая нехватка смелости вынуждала его манипулировать и быть манипулируемым.
    Гинденбург и его правая рука, генерал Гронер, более не доверяли ему. Для них лишь армия могла остановить коммунизм. Подобно Юлию Цезарю Гинденбург решил перейти Рубикон, в его случае - Шпрее.

    20 декабря 1918-го генерал Гронер в сопровождении майора Шлейхера, который в 1932-м будет последним канцлером Веймарской республики, прибыл в Берлин. Шлейхер был интеллигентным солдатом, но обладал сильной волей и решительностью. Гронер был превосходным организатором, преуспевшим в бесперебойной репатриации всех германских армий с фронта.
    Без какой-либо силы, способной поддержать их, кроме своей смелости, они приехали, чтобы противопоставить себя революционному совету. В последний момент эти храбрые солдаты завоевали Эберта. Ленинские агенты при виде этого пришли в истерику и выбежали на улицу, воплями призывая массы вооружаться. Флотские революционеры бросились в канцелярию, перекрыв все входы и выходы.

    Эберт, как крыса, оказался в ловушке. "Мы находились там без единого вооружённого человека, способного помочь нам и каких-либо средств противостоять беснующимся головорезам" -

 

316

рассказывал Эберт. Снова он воспользовался своей тайной телефонной линией в Главнокомандование. "Правительство - под стражей" - прошептал он, прижав губы к трубке. "Вы всегда говорили мне, что если дойдёт до этого, то Вы придёте мне на помощь. Этот момент пришёл". Ответ от Главнокомандования был оперативным: "Мы немедленно выдвигаемся из Потсдама для того, чтобы освободить Вас".

    Обстановка в Берлине быстро  ухудшалась. Начальник полиции Эйхгорн был куплен Ростой, советским информационным агентством. С помощью вооружённых флотских дезертиров он захватил штаб армии. Он арестовал старшего офицера Вельса и его двух помощников, а его Красная гвардия зверски их избила. Эйхгорн проинформировал их о том, что при малейшем движении со стороны Эберта они будут убиты. Коммунисты думали, что Берлин в их руках и ослабили блокаду Канцелярии. Эберт издал вздох облегчения, и этот вечный ренегат бросился к своему тайному телефону, чтобы попросить Гинденбурга о том, чтобы остановить марш его войск на Берлин.

    Генерал Гронер ответил: "Маршал и я достигли конца своего терпения. Вы уничтожаете боевой дух последних германских роялистских войск". Эберт вопил столько раз, что сейчас потерял всё доверие к себе, и германская армия продолжила свой марш на Берлин. Тремя месяцами ранее силы германской армии составляли 4 миллиона человек.
    23 декабря 1918-го германская армия в своём походе на Берлин против большевиков состояла лишь из горстки верных патриотов - всего 800 человек. Дезертиры и бунтовщики, контролируемые коммунистами, занявшие берлинские укрепления, поддерживались десятками тысяч вооружённых большевиков.

    Генерал Отто Вельс находился в плену и в любой момент ожидал казни. "Вейс" - писал Шейдеманн, - "всё ещё находился под арестом в камере под стойлами замка. Радке, предводитель матросов, вечером заявил, что больше не несёт ответственности за жизнь Отто Вейса. Теперь они пытаются занять типографию Ворвёрта. Мы не можем просто так оставить Вейса".
    На рассвете в Рождество 1918-го германские войска бомбардировали дворец, занятый большевиками. На них упала стена и дворец был взят. В 9:30 утра большевики, готовые сдаться,  вывесили белый флаг. Они просили о начале переговоров о капитуляции.

    Пока регулярные войска вели переговоры, вооружённые большевики окружали дворец. Неожиданно они атаковали в несколько человеческих волн. Это была бойня. Лишь немногим удалось избежать массового убийства и пыток. Ночь на Рождество была ужасной. На  оргию убийств явились либкнехт и люксембург, везде разыскивая германских солдат. Эйхгорн стал военачальником Берлина. Социалисты более не могли выступать перед толпами.
    Их партнёры-коммунисты захватили их газету - Ворвёртс и заняли их офисы прессы и редакции. "Ворвёртс" печаталась другим типографом. Она была захвачена бунтовщиками, а все газеты брошены в реку Шпрее".  (Scheidemann, Collapse, p. 260)

    "Революционеры" - писал Бенуа-Моше, - "ликуют повсюду. Над всеми главными зданиями Берлина развеваются красные флаги. 24 декабря 1918-го знаменует высшую фазу их власти". С этих пор Берлин находился под полным контролем коммунистических террористов.

 

317

    На каждом перекрёстке спартаковцы устроили пулемётные гнёзда. Цоканье пуль и взрывы гранат были слышны постоянно. Затем выстрелы прекратились. Группы демонстрантов пошли, размахивая плакатами и окровавленными офицерскими шинелями. После прохода демонстрации огонь возобновился. Социалисты были в ловушке. Из боязни линчевания они не могли покинуть Канцелярию. Они не могли связаться ни с кем в стране, так как почта, железная дорога и телеграф были в руках красных Советов. Они даже не могли обратиться к населению Берлина, так как их газеты и типографии были взяты штурмом.  (Benoist-Méchin, Armée allemande, p. 102).

    либкнехт насмехался над министрами социалистов за их закрытыми окнами: " Мы можем задушить их в их же логове". Газета "Красное знамя", орган спартиаковцев, опубликовала в одном их своих уличных репортажей:

 

   Пролетарии сплотились локоть к локтю. Их массы простирались за Тиргартеном. Они несли своё оружие, они развевали своими красными флагами, они были готовы на всё. Они ждали на Александрплатц со своими винтовками, тяжёлыми и ручными пулемётами. Матросы охраняли каждый проезд в Берлин. Общественные здания были полны солдат, матросов и рабочих. Верховные власти были теперь на милости революционеров. (Scheidemann, Collapse, p. 255).

 

 

 

 

Глава 48

За коммунистов взялся популист Носке

   

    У Ленина были несгибаемая воля и организационный гений. Он был человеком как идей, так и действий. Именно поэтому он и победил а Петрограде. Ситуация в Берлине в 1918-м была похожая, но лидерство было другим. Власть была у германских большевиков в руках, но они очень много времени проводили в болтовне.
    Когда пришло время навязать свою волю, они замешкались. Дорога им была широко открыта. Их враги были разгромлены на улицах Берлина подобно войскам Гинденбурга. Толпы ждали на улицах дальнейших распоряжений. Ленин за одну ночь, в гораздо более сложных условиях, смёл перед собой всё. Но либкнехт не удержал власть. Он говорил час за часом, а затем и остаток ночи. Толпа была готова умереть за революцию, но либкнехт бубнил перед народом, у которого от слов слипались глаза, и он расходился по домам.  Две недели спустя "Красное Знамя" комментировало неудачу революции:

Массы ждали на холоде и в тумане с девяти утра. Их лидеры гле-то разглагольствовали, и никто не знал, где. Туман становился гуще, но массы ждали. К обеду массы замёрзли, проголодались и потеряли терпение: они жаждали действий или хотя бы объяснений, которые сделали бы их ожидание более переносимым. Но ничего не происходило, так как лидеры всё ещё болтали. Туман становился всё гуще и смеркалось.
    Раздосадованные люди стали расходиться по домам. Они хотели свершения великих событий, но не получили ничего, так как лидеры всё ещё говорили... Они болтали весь вечер и всю ночь до рассвета. Толпа снова собралась на Алее Победы, но лидеры всё ещё совещались. Они болтали, болтали и болтали.

    В политике те лидеры, которые не действуют во время, вытесняются своими более проворными конкурентами. Пока берлинские ленинисты болтали, появился сильный человек. Он не принадлежал к надменному военному типу, не был богатым буржуа, не был учёным - он был грубым пролетарием.

 

318

    У него была воля простейшего существа, и он был мотивирован сильным общественным патриотизмом, который был а то время преимущественным качеством честных немцев.  Пока испуганные социалисты даже не решались включать свет в своих кабинетах, бывший резчик по дереву из Бранденбурга с огромными руками и могучим телосложением пришёл для того, чтобы взяться за всё это и овладеть им. Его имя было Густав Носке.

    Эберт как-то вспоминал о Носке, как о колоссе, бывшим депутатом от социалистов в 1914-м, избранным шахтёрами Чемнитца. За время войны он проявил себя храбрым солдатом. Его офицеров впечатлял  природный ум и сила характера Носке. Носке также был впечатлён немецкими офицерами, которые вели своих людей в бой, часто гибнув при этом.
    Он испытывал в отношении их глубокое восхищение и всегда был готов поднять их упавшее оружие. Эберт был информирован о том, что Носке проявил огромную храбрость и самообладание при подавлении восстания в Киле. Возможно, он смог бы повторить это в Берлине, где ему будут противостоять намного больше мятежников и огромные толпы, взвинченные до бешенства еврейскими марксистскими агентами.

    24 декабря 1918-го, когда революционные агенты повели 20 000-ю толпу на Канцелярию, Носке решил восстановить порядок собственным способом. Эберт попросил Носке стать в его номинальном правительстве министром обороны. Это был худший из всех портфелей, и Носке знал об этом. Он ответил: "Я согласен. Я считаю, что кто-то должен быть бладхаундом".
    либкнехт барахтался в марксистской диалектике, а Носке был целеустремлён и недвусмысленен в своей миссии. Он знал, что пустословие является врагом любого действия и его результатов. Жорес, французский лидер социалистов и основатель коммунистической газетц "Хьюманитэ", так оправдывал массовую бойню времён французской революции 1789-го:

 

Когда малейшее промедление или малейшая ошибка могут подвергнуть опасности приход на века нового порядка, у лидеров этого огромного предприятия не было времени сплачивать раскольников и убеждать своих оппонентов. Они должны были бороться и действовать. Для обеспечения своей свободы действий им пришлось призвать смерть для установления необходимого им единства.

    И либералы, и социалисты, и коммунисты назовут эти слова "фашистскими", но это было главнейшим правилом и модусом операнди всех левацких проделок. Революционеры во Франции в 1789-м не прекращали отрубать людям головы до тех пор, пока не устранили всех реальных и потенциальных раскольников. Парижская Коммуна, столь обожаемая Лениным, делала точно то же самое в 1871-м: парижский архиепископ был убит расстрельной командой, и многих других политических оппонентов так же хватали и убивали. И эти две революции остаются, несмотря на документальные доказательства массовых убийств, путеводными звёздами леваков в течение сотен лет.

    Носке также знал, что смерть является единственным способом остановить безумных убийц. Взвешенно и хладнокровно он сокрушит могучие орды коммунистических убийц. В то время у Носке не было войск для ведения боевых действий. Ему пришлось выйти и найти их: "Если я хотел сделать что-то позитивное для восстановления в Берлине порядка, мне нужно было как можно быстрее установить контакт с солдатами и прибрать их к рукам".
     Всё это казалось невозможным. 25 декабря 1918-го офицеры были  уволены, а 4 миллиона солдат отправились домой

 

320

в свои города и сёла. Кроме того, коммунисты контролировали улицы и главные шоссе и установили 500-мильный наступательный фронт. Нужно было придумать новый военный подход для решения задачи, никогда не рассматриваемой в военных учебниках: внутреннего мятежа, организованного чужеродными агентами и агитаторами.  И Германия будет спасена решимостью Носке и военным гением полковника Маркера.
    Маркер в то время был малоизвестен. Он вёл в бой 214-ю артиллерийскую дивизию согласно общепринятой тактике. Но столкнувшись с революционерами, Маркер разработает совершенно новую форму боевых действий. "Лишь когда я вернулся домой с фронта, я осознал весь масштаб бедствия. Я был в отчаянии" - говорил он.

     Он сразу понял, что противостоять ведомым чужаками толпам с горсткой патриотических гвардейцев или буржуазных элементов, играющих в солдат, будет невозможно. Избежать уничтожения смогут лишь закалённые в боях и дисциплинированны ветераны. При поддержке Носке и Гинденбурга он начал гонку против времени, чтобы собрать несколько тысяч бывших солдат, сохранивших свой патриотизм.
    Маркер гарантировал им полфунта мяса в день и впятеро увеличил им жалованье. Он установил новый статус товарищества офицеров и солдат, ставшего столь же важным, как и военная дисциплина. Формирование войск и распределение оружия будут в большей степени подчинены конкретным целям, а не административным показателям. Подразделения будут небольшими и самодостаточными, под руководством командиров, готовых предпринимать любые необходимые действия.

    Каждая единица будет ответственна за выполнение своих действий. Это будет человечная и органичная организация под командой достоинства и доблести. "Для каждой ситуации применялась собственная тактика: занятие железнодорожных станций, электростанций и заводов, защита военных сладов, портов и общественных зданий, очистка городов или удаление коммунистических террористов с любых диспозиций".
    Слом общественной кастовой системы не означает снижения дисциплины. Был введен строгий кодекс, применимый к каждому, частью которого был смертный приговор для любого, пойманного во время грабежа. Солдаты могли избирать Советы из доверенных лиц, которые принимали жалобы или предложения о любом аспекте деятельности армейской администраций и относительно бытовых условий. Это обеспечивало связь между солдатами и офицерами.

    Кодекс Маркера также требовал того, чтобы не применялись наказания, вредящие человеческому достоинству. С другой стороны, у личного состава было право номинировать любого солдата, проявившего героизм на звание офицера.
    Подобный кодекс был для того времени неслыханным, и у Маркера отлегло от сердца, когда Гинденбург отнёсся к нему с интересом. Он заложил фундамент для новой немецкой армии, состоящей из добровольцев.

    Маркер работал без устали в практически невыносимых условиях. Коммунистами были обшарены все склады, вся матчасть была испорчена. Заместитель секретаря по внутренним делам сказал Маркеру: "Мы не можем помочь Вам. Всё  в Ваших руках. Делайте всё, что Вы можете, но сами".
    С железной волей и безжалостной непреклонностью Маркер прочёсывал Германию в поисках квалифицированных добровольцев. Ему удалось собрать 4 000. Они были хорошо обучены и мотивированы и были размещены для действий возле Берлина и Цоссена.

    Тем временем и Носке не терял времени. 6 января 1918-го он вынудил министров-социалистов

 

321

наделить его чрезвычайными полномочиями в качестве гражданского командующего армией. Носке немедленно установил дисциплину в своём окружении. И, хотя указом ему предоставлялись диктаторские полномочия, прочесть его текст он не удосужился. Он не верил, что власть могут дать - её можно только взять. Этот прирождённый лидер не был избран: он поднялся за счёт своей собственной силы и навязал своё лидерство. 6 января 1919-го Носке так описывал Берлин:

 

    Я участвовал в демонстрациях у Бранденбургских ворот, в Тиргартене и перед Министерством Обороны. В толпе маршировало множество вооружённых людей. Около Колонны Победы собрались грузовики с пулемётами. Я тактично попросил пройти, так у меня был важная причина. Меня пропустили лишь потому, что в толпе не было чёткого лидера. Толпа была враждебной, но недостаточно организованной, так как её лидеры занимались болтовнёй.
    Её явный лидер легко мог захватить этим днём Берлин. Перед Канцелярией и Министерством Обороны толпа подняла руки, сжатые в кулаки, выкрикивая лозунги против "поджигателей войны". Если бы они решили штурмовать здания, препятствовать этому было бы невозможно.  (Benoist-Méchin, Armée allemande, vol. I, p. 129.)

    Для своей штаб-квартиры Носке выбрал здание женского пансиона, расположенное в отдалённом округе Далема. В 3 часа дня он реквизировал это здание, известное, как Луизенштифт. Девочки разошлись, уступив место добровольцам. Немедленно были проведены телефонные линии и Носке в углу классной комнаты установил портативные стол и койку.
    Он объявил, что люди из его кильской "Железной Бригады" бросились в Берлин, а небольшой авиационный эскадрон расположился под Потсдамом. Он также узнал от Маркера о том, что 4 000 добровольцев готовы выдвигаться.

    Шансы были несоразмерными. Спартаковцы располагали целыми полками, сформированными несколько месяцев назад. Они разместили на крышах, в окнах и на углах улиц более 2 000 пулемётов, а также 22 орудия в стратегических точках. Флотские мятежники аккумулировали во внутреннем дворе Маршталла, ставшим центром их распределения среди всех революционеров, огромный арсенал оружия и боеприпасов.
    Но у него был точный план и дееспособные помощники. Прежде всего все они были бесстрашны, и он не никому не был обязан благосклонностью: его власть исходила изнутри. Это было качество против количества: сотня овец не идёт против одного льва, а тысяча воробьёв неравноценна одному орлу. Люди, обладающие внутренней силой, независимо от своей малочисленности, всегда доминируют над стадом.

    Носке противостояли безумные коммунистические террористы, которые не думали своей головой. Ими манипулировали и использовали чуждые агитаторы для достижения собственных чуждых целей. Он знал, что Ленин захватил власть, лишь убив миллионы людей, не подчинившихся его воле.
    За 15 месяцев правления Ленина массовыми убийствами и организованным государством голодом было уничтожено 8 миллионов русских людей. Носке знал, что если он уцелеет в бойне ленинистов, у него не будет альтернативы кроме применения ещё большего террора, чем большевистский и более безжалостных действий, чем ленинские..

    Спартаковцы воззвали о помощи к Красным гарнизонам Франкфурта-на-Одере и из Шпандау.

 

322

10 января 1919-го Носке вырвался на национальную арену. Его добровольцы взяли штурмом оккупированную коммунистами ратушу Шпандау и захватили всех засевший в ней коммунистов. За несколько минут все из них были уничтожены расстрельными командами - точно так же, как это всегда делали коммунисты. Следующая группа добровольцев под командой майора фон Стефани приближалась к газетному округу Берлина. Спартаковцы конфисковали все газеты, включая ежемесячник социалистов "Ворвёртс".
    Носке приказал своим канонирам уничтожить фасад здания. Часть его рухнула. Коммунисты ринулись наружу, размахивая белыми носовыми платками. В плен их не взяли и положили плотным огнём. Остальные три сотни держались до конца. Контратаки большевиков позволили некоторым из них скрыться, большинство было застрелено.

    Люди Носке штурмовали западный Берлин, который через несколько часов пал. На следующий день Берлин был пустынным. Несколько тысяч немецких добровольцев выдвинулись колоннами в центр города. Там не было ни звука, ни шёпота. Берлинцы взирали на всё это с изумлением, словно очнувшись от ночного кошмара. Они видели гиганта, идущего впереди своих войск по улицам, освобождённых от коммунистов. Поняв, что освобождены, они с приветственными возгласами бросились к своему освободителю.

    Оставался один опорный пункт большевиков: штаб-квартира полиции. он находился под командованием Эйхгорна, ленинского агента в Берлине. Носке дождался наступления ночи. Затем он отдал приказ о внезапной и массированной атаке. Стены здания были разнесены. Следующие два часа прошли в яростной рукопашной. Коммунистов преследовали повсюду. Уцелели немногие.
    Вчерашние коммунистические диктаторы Берлина были в панике. карл либкнехт и роза люксембург, превратившие Берлин в царство террора, теперь скрывались. Они были найдены 15 января 1919-го и отправлены в штаб Берлинской Гвардии. После короткого допроса они были казнены на месте. Так большевистские диктаторы Германии были застрелены, как бешеные собаки.

    В течение двух месяцев они терроризировали страну. Они захватили контроль над массами, но их неорганизованные умы и болтливость стоили им жизней. Ленин в 1917-м планировал каждую деталь своей революции, никогда не тратя времени на разговоры: он думал и действовал на упреждение.
    Лидеры социалистов не выразили никакого сожаления по поводу столь печального конца своих партнёров по коалиции. Шейдеманн, который на следующей неделе стал президентом Совета Рейха, так подытожил происшедшее: "Две жертвы (либкнехт и люксембург) каждый день призывали народ взяться за оружие для свержения правительства. Теперь же их собственная тактика обернулась против них".

    Социалисты думали, что захват Носке Берлина означает конец большевизма в Германии. Они ошибались. Коммунисты перегруппировались. Они взяли Бремен, а вслед за ними, через два месяца, Рур и Саксонию. "Народ, разгневанный нищетой и лишениями, бессовестные агенты вели к разрушению." (Scheidemann, The Collapse, p. 264).
    Делегаты Парижской мирной конференции проявили полное безразличие к последовательным мятежам интернационального коммунизма в Германии. Носке и Маркеру удалось сдержать Красный потоп, но в Париже мало кто проявил какую-либо озабоченность тем, что Европа может быть им поглощена. Ненависть европейских политиканов к Германии взяла верх над их

 

323

инстинктом самосохранения. Они считали эйснеров, либкнехтов и люксембургов ангелами мщения, будущими держать Германию в хаосе. "Антанта" - писал Шейдеманн, - "была очень рада видеть наихудших экстремистов, захвативших контроль над Германией. Антанта даже ублажала их предложениями помощи и поддержки, как и в случае с баварскими экстремистами".

    Беспощадное уничтожение Носке берлинских большевиков дало Германии передышку. Были проведены выборы, и их результаты оказались удивительны. Из 421 мест социал-демократы получили 163, центристские и национал-буржуазные партии - 229, а прокоммунистические независимые социалисты и коммунисты - 22. Настоящим победителем был Носке, заявивший в новой ассамблее: "Теперь ясно, что Германия воевала лишь для того, чтобы спасти свою жизнь".
    В дальнейшем его будут осуждать за безжалостность, а в 1919-м он был единодушно объявлен спасителем Германии. Носке убедил вновь избранных представителей в том, что конгресс должен сначала собраться в Веймаре, а лишь затем в Берлине. В Берлине вновь могли наблюдаться вспышки спорадического коммунистического насилия, и многих депутатов совсем не прельщала перспектива оказаться узниками коммунистических безумцев повторно.

    6 февраля 1919-го после скандала с местными коммунистами, парламент Германии начал свою работу в городском театре. Эберт произнёс тусклую речь, соответствовавшую общей посредственности собрания. Депутаты были узколобыми буржуа, трусливыми и подобострастными. Они ненавидели революцию - Эберт признал это сам и не усматривали возможности извлечения из неё выгоды. Независимо от того, кем они были - социал-демократами, центристами или демократами, все они были старыми политическими проститутками из кайзеровского Рейхстага, варьируясь лишь оттенками своей скучной продажности. Эберт был избран президентом, а Шейдеманн - спикером. Они были далеко не ровня коммунистам, и при первом же столкновении с ними рассыплются вдребезги.    

    Едва у новой республиканской власти начался срок её полномочий, коммунисты спровоцировали восстания от Баварии до Шлезвига. В течение следующих пяти месяцев горстка людей из Рейхсвера будет сражаться за выживание Германии. Они будут сражаться против ленинских сил в Германии так же, как сражались против мстительных интриганов Версаля.