На главную

Леон Дегрель. Гитлер: Рождённый в Версале. + 53-55 главы
(развернуть страницу во весь экран)

Глава 53

Коммунисты в Будапеште

 

    12 марта 1919-го власть в Венгрии оказалась в лапах ещё одного советского агента - белы куна, также еврея-коммуниста. Ленин заклеймил Венгрию как восточный центральноевропейский форпост большевизма. На этот раз Союзники оказались озадачены. Массовые убийства коммунистами немцев значили для них мало, но когда те вмешались в дела Центральной Европы, всё изменилось. Союзники считали её своим заповедником, как и местные их представители - чехи, румыны и сербы.
    Поэтому Клемансо счёл полезным провести переговоры с новым марксистским владыкой на Дунае и его послом в Вене, пригласив их в Париж. Вильсон, Ллойд Джордж и Клемансо решили отправить в Будапешт специальную делегацию, чтобы вручить приглашение официально. Миссия должна была быть возглавлена южноафриканским премьер-министром Смэтсом, который собирался поехать в Будапешт на частном поезде.

    Так роскошный поезд должен был пересечь разорённую Европу с 200 миллионами голодающих, чтобы воздать почести серокожему еврейскому тирану большевистской Венгрии. По они прибытии в Вену, где делегация должна была дождаться коммунистического уполномоченного, должного дать им разрешение на въезд в Венгрию, Гарольд Николсон, вошедший в состав этой миссии, составил этот поразительный отчёт.

 

    Я прибыл в штаб-квартиру большевиков. Объяснить им, кто я такой и что я хотел оказалось непросто. Это место было наводнено народом, который хотел получить паспорта. Большинство из них были евреями, добивающимися въезда в Будапешт... Наконец, я поднялся к комиссару, как его здесь называли. Он оказался галицийским евреем, выросшим в Соединённых Штатах. Он позвонил в Будапешт и сказал: "Всё О.К. Бела Кун будет рад вас видеть".
     На следующее утро делегация прибыла в Будапешт как раз в то время, как и 1 500 "фанатиков", покинувших Вену, чтобы вступить в гвардию белы куна. бела кун появился на платформе:

    Он был низкорослым человеком в возрасте около тридцати, его лицо было злым и отёкшим, губы - пухлыми и влажными, голова - бритая, а глаза - хитрыми и подозрительными. Его сопровождал маленький грязный еврей, одетый

 

344

в засаленное, побитое молью пальто с грязным зелёным галстуком - это был его министр иностранных дел. Мы начали разговор, но его немецкий был малопонятен, так как был перемешан с галицийским и венгерским.  они начали рассуждать о том, что большевизм означает для Центральной Европы: работа и всеобщее счастье, бесплатное образование и медицина, Джордж Бернард Шоу, сады в пригородах, обилие музыки и триумф техники. Я спросил его - какой техники? Он сделал широкий жест коллективного объятья всей техники мира.

* * *


 

 

    бела кун удалился, и Николсон начал фотографировать.

    К счастью, бела кун покинул нас до тех пор, пока моё терпение было исчерпано полностью. Я проводил его до входа на вокзал. Красногвардейцы его не приветствовали. Он стоял молча и наблюдал. Машинист местного поезда спустился и пошёл к бела куну. Он сказал ему что-то, чего я не понял. кун ответил ему на венгерском, типа "Конечно, товарищ" и дал ему сигарету, которую курил. Машинист достал другую сигарету и прикурил её от той, которую взял у куна. Затем он вернулся на свой локомотив, гордо попыхивая сигаретой своего товарища. бела кун повернул бусины своих розовых глаз в мою сторону, чтобы посмотреть, впечатлился ли я этой пролетарской сценой.

    Николсон подводит итог этой встречи: "бела кун предложил, чтобы мы собрали конференцию с участием второстепенных стран в Вене или Праге. Смэтс хотел, чтобы он приехал в Париж. И это премьер-министр британского доминиона приглашал еврейского тирана коммунизированной страны приехать для переговоров в Париж, в то время, как ни один государственный деятель не был приглашён для того, чтобы рассказать о нуждах 60 миллионов немцев!

* * *


    Ни Смэтс, и вообще никто из пассажиров роскошного поезда, доставившего делегацию в Париж, не имел ни малейшего представления о том, что происходило в Венгрии при диктатуре белы куна. Николсону пришлось протащить Смэтса по Будапешту, для чего и спрашивалось разрешение:

 

    Почти все магазины закрыты. Город - грязный. Дождь льёт на измождённых и оборванных людей. Патрули красногвардейцев бродят с вешалками с различными трофеями на них. Мы встретили три или четыре таких патруля из 15 - 20 человек со штыками и с такими вешалками, украденными в каком-то ресторане. Увидев открытый магазин, они заходят внутрь и пополняют запас трофеев, размещая его на вешалках: обувь, колбасу и красную ткань. Всё это промочено дождём. Тоска и бедность ужасают.

Когда Николсон и Смэтс вернулись на поезд, случилась серьёзная неудача, повергшая всех в уныние. На станцию вернулся  бела кун:

 

346

Я собирался заставить его подписать документ с обещанием освободить всех английских подданных, содержащихся в тюрьме. кун показался нам подозрительным и мрачным, как и боязливым. Смэтс говорил с ним, как с царской персоной. Швейцарские и испанские консулы предупредили нас, что действия куна далеки от умеренных. Ожидать иного было бы абсурдно. Тюрьмы были переполнены. Главную угрозу представляла Красная Гвардия; вполне возможной была бойня.

    бела кун вернулся на следующий день: он прибыл в десять. Смэтс вручает проект соглашения, постулирующего оккупацию Великими Державами нейтральной зоны между Румынией и Венгрией. В случае его согласия блокада была бы снята. Было ясно, что куну до смерти хочется согласиться. Подписание этого документа подразумевает признание его правительства. Он страстно желает подписать его, но слишком труслив и подозрителен.
    Схватив документ, он покидает нас сказав, что должен посоветоваться с Кабинетом, что в реальности означает Москву. Он обещает нам дать ответ в семь вечера.

* * *

    В полдень в отеле "Венгрия" делегации Смэтса был дан приём:

бела кун хочет, чтобы мы оказались там для полуденного чая. Это смущает, так как я думаю, что генерал не хотел бы того, чтобы мы шли в отель. Но они выглядели растерянными, когда мы отказались принять приглашение. Мы решили, что если нас приглашают в отель, то всё будет обставлено очень тщательно для того, чтобы впечатлить нас.
     В фойе было полно народа, собравшегося вокруг маленьких столиков с кофе и лимонадом. Оркестр играл венгерские мотивы. Всё было обставлено так, чтобы продемонстрировать нам, что Будапешт остаётся, несмотря на большевизм, восхитительнейшим городом Европы.

    Однако, были допущены две серьёзные ошибки: во-первых, у каждой двери стояла охрана из Красной Гвардии и, во-вторых, они забыли сказать людям за круглыми столиками, что они могут говорить между собой. Это было очень странно. Я не сразу понял, что не так. Зрелище людей, пьющих полуденный чай в отеле, было нормальным, но было в нём нечто фантастическое и нереальное: никто не разговаривал; все потягивали свой лимонад в полном молчании.
    При взгляде на этих людей были видны страх и призыв к помощи столь же напряжённые, сколь и молчаливые. Когда они опускали глаза, убийственное молчание продолжалось, за исключением  игры на скрипках под взором вооружённой охраны. Было совершенно очевидно то, что эта коллекция молчаливых существ была взята из тюрьмы на день, чтобы заполнить фойе. Меня бросило в дрожь. Мы удалились возможно быстрее. Когда мы шли к дверям, нас провожали молчаливые взгляды.

* * *

 

    бела кун вернулся для ведения переговоров в  четвёртый раз. Смэтс, наконец, пришёл к формулировке, согласно которой кун должен быть приглашён в Париж, чтобы присоединиться к мирной конференции. Однако, Париж не был для белы куна гостеприимным. Венгры были вдоволь сыты большевизмом и бела куном и воззвали к румынским войскам, чтобы выпнуть своих угнетателей. бела кун бежал

 

347

чтобы никогда не появиться вновь. Чрезвычайная неприязнь Союзников к бела куну не была обусловлена его еврейством. Версаль был разновидностью тайного санхедрина, где белу куна страстно желали. Троих ленинских еврейских диктаторов Баварии (леви, левина и аксельрода) так же обхаживали и приветствовали и Клемансо, и Союзники, в то время, когда они вели бойню среди безоружных немецких граждан. Но окружённая врагами твёрдая сердцевина Германии была полна решимостью к сопротивлению. Носке держал путь в Баварию.

 

 

 

 

Глава 54

Германия уничтожает коммунизм

 

    С 26 апреля по 3 мая 1919-го, как пишет Бенуа-Меше, "все немцы затаили дыхание, глядя на Баварию". леви и левин только что подписали соглашение с их товарищем по тирании бела куном, причём все они были под контролем Ленина. Большевистская ось Мюнхен - Будапешт должна была перерезать Европу пополам. В течение шести месяцев Бавария была во власти ряда еврейских безумцев таких, как эйснер и хладнокровные террористы левин и леви, присланными из Москвы.

    Ночью 6 апреля эти чужеземцы под крики "Los vom Reich!" ("Прочь из Рейха!") провозгласили Баварию Советской республикой. Для любого немца это было непереносимо. Кровопролитие казалось неизбежным. Впервые с конца войны там наблюдалось противостояние крупных сил, составлявших около 64 000 бойцов. Марксисты-ленинисты Баварии, бывшие у власти в течение шести месяцев, располагали достаточным временем для того, чтобы организовать Красную Армию в 64 000 хорошо вооружённых бойцов. Расклад был не в пользу Носке с его 4 000.

* * *
 

    Коммунистический интернационал, наблюдавший за Советской Баварией, состоял исключительно из евреев. Об этом никогда нельзя забывать при изучении Национал-социализма. Участие евреев в проведении большевистских революций в Германии было подавляющим и постоянным. Массовые убийства и кровопролития, почти уничтожившие Германию в 1918 и 1919-х, были организованы и координировались евреями. Именно француз с его безупречной демократической репутацией, а не "антисемитский" немец написал эти примечательные строки:

 

    Толпы размахивали красными флагами в знак восстания против правительства во имя классовой борьбы. Но эти толпы действовали не спонтанно. Их вели легионы милиционеров и агитаторов. И кто же были эти агитаторы? В Берлине, Ландсберге и Хаасе - либкнехт и роза люкембург, в Мюнхене - курт эяснер, липп и ландауэр, тойлер, левин

 

349

и леви, в Руре - маркус и левинсон, в Магдебурге - брандейс, в Дрездене - липинский, гейер и флейснер, в Бременхафене и Киле - грюнвальд и кон, в Палатинате - лилиенталь и гейне. Все они были евреями.(Benoist-M?chin, L’Arm?e allemande, vol. II, p. 216)

    То, ято эти существа были для Германии предателями и в конце 1918-го и начале 1919-го практически полностью сдали её Ленину, является историческим фактом. В признании этого факта нет ничего "антисемитского": это лишь историческое объяснение антиеврейских настроений, переживаемых подавляющим большинством немецкого народа.

* * *


    Ленин не жалел средств для помощи Советской Баварии. Это был его кинжал в сердце Европы, и оружие текло туда рекой. В Красную милицию вступили тысячи бывших русских пленных, освобождённых германским правительством. Испуганный президент Баварии от социалистов в панике бежал со всем своим Кабинетом, оставив свою охрану на растерзание коммунистам.
    левин, леви и аксельрод, красные диктаторы Баварии, установили систему наказаний и поощрений. 20 000 красным милиционеров платили в 25 раз больше, чем остальным войскам: они обходились в полмиллиона марок в день. Простой народ в Мюнхене голодал - хлеба для него не было. Повсюду была слышна работа расстрельных команд - в тюремных дворах стрекотали пулемётные очереди; тела жертв оставляли разлагаться на открытом воздухе.

    А коммунистические военачальники жили во Дворце Виттельсбаха: "Здесь было постоянное движение народа, некоторые были неплохо одеты, остальные - в лохмотьях. Шампанское текло беспрестанно, и оргии продолжались до рассвета. правительство всё это оплачивало".  (Benoist-M?chin, L’Arm?e allemande, vol. II, p. 285).
     Деньги никогда не были для них проблемой. Комиссар по финансам, 25-летний бывший банковский служащий, просто печатал больше банкнот. Когда были нужны деньги на зарплату его частной армии личных телохранителей, он просто врывался в городские банки и опустошал содержимое частных ячеек, которое затем раздавал.

* * *


    Президент Баварии Гофман наблюдал грабежи, массовые убийства и вооружение вместе с обучением тех, кто это творил. Гофман знал, что Носке - единственный, кто может противостоять силам большевиков, но боялся попросить тысячу человек, так как они были плохо вооружены и получали жалованье из Берлина.
    Ему нужно было вдесятеро больше войск, адекватно вооружённых и обученных. Гофман не хотел просить помощи у Носке, так как это подчеркнуло быв его зависимость от Берлина.

    Как и Эберт в 1918-м, он часто менял свои решения. Наконец, он решился взяться за Красную армию сам. 16 апреля 1919-го он выдвинулся на 35 миль от Мюнхена, но возле Дахау его войска были быстро разгромлены. После этой катастрофы Гофман позволил Носке перехватить инициативу. Как министр Рейхсвера, Носке сумел собрать силы в 30 000 человек. Многие бывшие офицеры с готовностью вступили в них в качестве рядовых.
    Он расположил свои войска в Тюрингии, на Баварской границе. Его ждала 60 000 Советская армия.

* * *


    28 апреля Носке начал системнцые действия по окружению. "Русские", как называли трёх еврейских ленинских диктаторов, запаниковали. По мере затягивания петли Носке, леви и аксельрод сбежали в Австрию, в то время как левин ушёл в мюнхенское подполье. На своём посту остался лишь один комиссар Красной армии Эгельгофер. Он взял более сотни наиболее известных жителей Мюнхена в заложники, часть которых, включая семерых членов расистско-националистического общества Туле были убиты в гимназии.
    Эта бойня стала спусковым крючком для жестоких репрессий. Носке дошёл до Штарнберга; двадцать один коммунист были взяты в плен и немедленно казнены. На следующий день кольцо вокруг Мюнхена сжалось до 15 километров. Носке бросил свои силы в город, где они соединились со студентами и ветеранами, восставшими против коммунистов. Его войска атаковали опорные пункты на ж/д вокзале и во Дворце Правосудия. Последний бастион большевизма, ж/д вокзал, наконец, пал, а вместе с ним и Советская Республика Бавария.

* * *


    Коммунисты заплатили очень высокую цену. Их социалистические собратья истребили сотни их. Носке был министром от социалистов; ими были и Эберт, и Шейдеманн. Именно они без каких-либо консультаций с немецким народом 9 ноября 1918-го свергли имперское правительство. Эберт и Шейдеманн, дрожавшие при виде действующих их партнёров по коалиции, теперь устроили жестокие репрессии в Берлине, Бремене, Магдебурге, Брауншвейге и Мюнхене. В одном Берлине смерти было предано более 10 000 человек: это был террор социалистов против террора коммунистов.
    Но именно в Мюнхене размах репрессий был наибольшим. Красных милиционеров казнили сотнями, как и других коммунистических боевиков. Комиссар Эгльгофер был казнён на месте. Еврейского диктатора левина, ушедшего в подполье, разыскали, судили и расстреляли. Умерла и старая баварская система самоуправления. Мюнхен теперь был подконтролен Берлину. Ни баварской армии, ни флага, больше не будет.

    Баварские солдаты поклянутся в верности Немецкой Конституции. Железный кулак Носке сокрушил сепаратизм вместе с коммунизмом.

* * *


     Двумя последними центрами мятежа оставались Дрезден и Лейпциг. Коммунисты восстали в Дрездене, в Саксонии, 7 ноября. 10 ноября они изгнали короля Фредерика Августа II-го и сформировали коалиционное правительство с социалистами. В отличие от остальной Германии, выборы января 1919-го были  для коммунистов благоприятными, и они получили 145 000 голосов, а СПГ - 45 000. Однако, народ Саксонии отказался участвовать в забастовках, организуемых комиссарами.
    Ответ Красной Гвардии был жестоким - рабочих выгоняли с фабрик под дулом пистолета. 10 марта была объявлена абсолютная марксистская диктатура и начались массовые убийства "агнтигосударственников". Убийство рейхсминистра Нюринга, посетившего Дрезден по правительственным делам,

 

351

было особенно ужасным. 10 апреля толпа коммунистов ворвалась в министерство с криками "Сбросить собаку в реку". За несколько секунд его страшно избили. Затем толпа протащила окровавленного министра по городским улицам к мосту Августуса. Его бросили в Эльбу. Отчаявшийся мужчина поплыл к берегу и, как только его достиг, был застрелен.

* * *


    Убийство Нюринга опровергло обвинение правых в том, что насилие было их монополией. Умеренные социалисты Дрездена и Лейпцига не мешкая обратились к Носке, министру от социалистов, с тем, чтобы он разобрался с их красными партнёрами по коалиции. В распоряжении большевиков было 25 000 красногвардейцев, 400 матросов из Киля и 20 000 вооружённых рабочих.
    Новости о мюнхенском разгроме и массовых казнях коммунистов взбудоражили саксонских мятежников. Генералу Маркеру было приказано выдвигаться в мае к Лейпцигу. Его численное меньшинство было пятикратным, но он был уверен, что имеет преимущество из-за страха, охватившего коммунистов. Как компетентный стратег, он использовал два главных актива военачальника: секретность и тактику.

    О пункте назначения его войск и материального оснащения персоналу железной дороги сообщено  не было. В полночь 10 мая люди Маркера прибыли на центральную станцию Лейпцига. Они рассеялись по городу и захватили его. Сопротивления практически не было; лишь двое бойцов были ранены. Большевистские комиссары и агитаторы были арестованы в королевском дворце и брошены в тюрьму.

* * *


    Через восемь дней работа возобновилась повсюду. После шести месяцев диктатуры народ организовал огромный парад в честь своего освобождения. Звук духовых инструментов и высоко реющие флаги демонстрировали то, что в Германии ещё остались солдаты. Так генерал Маркер завершил национальное освобождение обречённой на гибель Германии.

 

 

 

352

Глава 55

Эльзас-Лоранский трофей

 

Первой территорией, ампутированной у Германии по Версальскому Договору, будет "Эльзас-Лоран" (Эльзас и Лотарингия). В 1971-м он был Германией возвращён, но к его населению онемечивание не применялось. Ему был предоставлен выбор остаться французами, если идея присоединения к Германской империи их не привлекала. Результаты были в пользу Германии: менее одной пятой жителей изъявило желание оставаться гражданами Французской республики. Даже антигерманист Тардю признавал:
    "Триста шестьдесят тысяч жителей Эльзас-Лорана (из 2 миллионов) заявили о своей воле остаться французами". Ситуация была аналогичной и в 1914-м. Мужчины из Эльзас-Лорана не наводнили призывные пункты Пуанкаре: лишь 14 000 из них пожелали добровольно служить французскому правительству - даже менее, чем дивизия.

     Остальное население доблестно служило в германской армии с 1914-го по 1918-й. Самым известным из них был капитан Шуман, ставший после Второй Мировой войны основателем объединённой Европы, на этот раз как гражданин Франции. Его поддержит соратник - бывший германец из Тироля Альчиде де Гаспери, ставший гражданином Италии, и его камрад по Первой Мировой войне - немецкий комбатант Конрад Аденауэр.

* * *


    Пуанкаре сделал Эльзас-Лоран фундаментом своей политической карьеры. Он сделал из него эмоционально заряженный проект, лишённый разумности и осведомлённости. Для "возврата" Эльзас-Лорана он отправил 11,5 миллионов молодых французов на убой в ад Западного фронта. Теперь он был намерен украсть эти ненецкие земли безотносительно их истории и воли населения. Как Пуанкаре уважал условия перемирия? В Четырнадцати Пунктах Вильсона нигде не упоминается "восстановление справедливости" в отношении Эльзас-Лорана.
    Вот о чём несколько двусмысленно докладывал американский делегат д-р Хомер Хаскинс (What Did Happen, p. 12):

 

    Союзники приняли Четырнадцать Пунктов в качестве базиса для восстановления мира. Эти пункты постулировали реституцию Эльзас-Лорана, как и восстановление

 

353

Польши, но и осуждали обмен населением и его передачу одной страны другой без его согласия. В то же время пункты провозглашали право народа на самоопределение.

    "Де-аннексии" или "ре-аннексии" Эльзас-Лорана поэтому предшествовал плебисцит. Клемансо и Пуанкаре прехали в Страсбург как победители, с играющими оркестрами и развевающимися флагами. Народ вышел лицезреть победителей и увидел парад. Клемансо и Пуанкаре при виде толп кричали: "Плебисцит - дело решённое!"
    Британцы уже в 1917-м были озабочены по поводу французских претензий на Эльзас-Лоран по одной причине. Воля Германии к продолжению войны окрепнет: "Если в вопросе об Эльзас-Лоране Союзники будут проявлять настойчивость, война не закончится ни в 1917-м, ни в 1918--м".  (Philip Snowden, 1917).

    В том же году Ллойд Джордж отказался посетить про-эльзасский банкет в Лондоне из опасения  себя скомпрометировать: "14 июля 1917-го Ллойд Джордж не верил, что для посещения им банкета, на который он был приглашён (французскми) представителями Эльзас-Лорана, вопрос в умах его граждан прояснён недостаточно". (Tardieu, Peace, p. 264).
    Тардю также затрагивает позицию американцев: "Для большинства американцев вопрос Эльзас-Лорана остаётся неясным. Для них он был страной, где Люди говорят по-немецки, и этого достаточно. Как много раз американцы рассказывали мне о своей надежде на то, что Франция будет удовлетворена независимым и нейтральным Эльзас-Лораном". (Tardieu, Peace, p. 265).

    Тардю вспоминает свой разговор с Вальтером Липманом, членом официальной "трибуны требования мира" августа 1917-го: "Идея плебисцита столь глубоко укоренилась в его мозгу, а понятие о французском Эльзас-Лоране было ему столь чуждо, что он разработал систему фрагментарного голосования, выделяющем целую дюжине провинций". Тардю и сам не будем мешкать с навязыванием системы фрагментарного голосования в Силезии в 1919-м для того, чтобы удовлетворить тредования польских политиков, союзных французскому правительству.
    Тардю провёл в в Соединённых Штатах в целях изменения общественного мнения гиганствую кампанию. на более, чем 15 000 митингов будут демонстрироваться израненные солдаты для привлечения симпатий к "захваченным провинциям". Назначенным руководителем этой кампании был еврейский публицист по имени дэниэл блюменталь, которому было поручено склонить Дома и барухов к точке зрения Тардю.

    Кампания была урожайной. 8 января 1918-го Вильсон, сконфуженный, как обычно, хаявил: "Ущерб, причинённый Пруссией Франции в отношении Эльзас-Лорана, должен быть компенсирован с тем, чтобы мир был установлен с всобщей пользой". И, хотя термин "компенсирован" был чрезвычайно туманным, Тардю приветствовал это заявление: "Из позиций всех Союзников по этому важнейшему вопросу эта является наиболее ясной и всесторонней". Тардю явно не вклюыил в понятие "со всеобщей пользой" немцев.

* * *


    Если Вильсон и американский народ не понимали всех тонкостей с Эльзас-Лораном, то это было пототу, что французские политики не раскрывали тайных

 

354

соглашений, заключённых ими с Россией в марте 1917-го, как раз перед вступлением Америки в войну. Это соглашение признавало все французские требования по Эльзас-Лорану, причём по обоим берегам рейна, и даже на территорию Германии, если этого пожелает Пуанкаре. Крики Клемансо о том, что "Плебисцит - дело решённое!" без урн для голосования обескуражат Союзников. Они будут настаивать на том, что вопрос болжен решаться в трёхстороннем комиссии.
    У Тардю будут серьёзные трудности с реалтзацией его идеи о "плебисците без плебисцита". "Я думаю, что наши требование Эльзас-Лорана не окажется предметом дебатов, и что решение было очевидным", - писал он. (Tardieu, Peace, p. 269). Но для остальных решение не было "очевидным". Наконец, союзники сдались, учитывая тот факт, что французское правительство сделало своё требование Эльзас-Лорана  fait accompli.

     Разногласия союзников с французским правительством будут сокрыты в договоре туманным заявлением о том, что две провинции "воссоединены под суверинитетом Франции".

* * *


    Аччто же до немецкого населения в Эльзас-Лоране? Будет ли уважено их право выбора? Будет ли гарантировано их право оставаться на их земле? Вопроса об этом деже не возникло. Французское правительство не признавало таких прав, но во всех других случаях право выбора устанавливалось в пользу уходящей стороны. Но мы отказали в праве на эту процедуру. Права выбора в Эльзас-Лоране в пользу немцев не было. Это право принадлежало французскому правительству, которое благодаря договору и пользуясь восстановленным суверенитетом, предоставило французское гражданство лишь подлинным эльзас-лоранцам, признанных таковыми нами. (Tardieu, Peace, p. 271).

     Французские политики превзошли в жадности самих себя, присваивая Эльзас-Лоран при таком исключении из общепринятого правила. Французские политики категорически требовали того, чтобы Статья 254 к Эльзас-Лорану не применялась. "Я потребовал и получил" - бахвалился Тардю, - "чтобы, несмотря на эту официальную статью, несмотря на такие огромные (германские) правительственные вложения в железные дороги, французское правительство не заплатило ничего".
     Одни немецкие железные рудники имели гигантскую стоимость. Они обеспечивали 75 % всего довоенного производства Германии. Но захват государственных активов Германии будет дополнен частными активами простых немецких граждан. Они потеряют в том регионе весь свой бизнес и всю собственность.

    "У нас есть право на присвоение всех активов германсих граждан. Теперь у нас есть право на запрет всго германского участия в частных предприятиях, работающих в сфере государственных интересов таких, как рудники, коммунальные службы и т. д., а также ликвидировать все германские интересы в добыче калия". Немецкие калийные месторожденя котировались как вторые в мире. Никогда ещё в новейшей истории частные лица не лишались победившей стороной всех своих активов и собственности без какой-либо компенсации. Этот грабёж шокировал многих делегатов Союзников.

* * *

 

355

    Но, словно этого было недостаточно, Тардю ввёл для Германии одностороннюю систему таможен. Он перечисляет и другие трофеи:

 

    Нам будет гарантировано получение в течение 10 лет по тем же тарифам, что и для немцев, электричества, произведённого на германской стороне Рейна. Мы будем обладать полным правом собственности на гидроэнергию Рейна, граничащего с Эльзасом. У нас будет право аннулирования частных контрактов, что совершенно противоположно общим правилам, установленным в части 10 договора.
    Мы также установим на германской территории права эльзас-лоранцев в диапазоне от промышленной собственности до литературы  и искусства.

    Британский делегат Мейнард Кейни точно описал ситуацию так:

 

    В течение более 50 лет Эльзас-Лоран был частью Германской империи. Значительное большинство его населения говорило по-немецки. Регион входил в число самых экономически важных центров Германии. И, несмотря на это, собственность немцев, проживающих в Эльзас- Лоране, или тех, кто инвестировал в его промышленность, полностью оказалась в руках французского правительств без какой-либо компенсации.
    Французское правительство было уполномочено на экспроприацию без какого-то либо возмещения собственности немецких граждан и немецких компаний, соответственно проживающих или размещённых в Эльзас-Лоране. Национальные, провинциальные и муниципальные активы, включая железные дороги и подвижной состав перешли к Франции без каких-либо компенсаций. Но в то время, как собственность оказалась захваченной, принятые под неё обязательства - такие, как государственные займы, остались германскими. И эти две провинции под французским правлением оказались  освобождёнными от их долгов и обязательств, образовавшихся перед войной и в ходе её.

    Короче говоря, все активы Эльзас-Лорана, обязанные 50-ти годам немецкого труда и капиталовложений, были захвачены без какой-либо компенсации. Каждый немец Эльзас-Лорана был лишён всего, кроме своих долгов. Но этого было ещё не всё. Французские делегаты потребовали права на контроль над немецким портом Келем на немецкой стороне Рейна в провинции Баден.
    Они боялись, что Кель будет конкурировать со Страсбургом, который они только что приобрели. И снова Союзники были изумлены столь наглым требованием: прошло пять дней, и французским делегатам удалось положить Кель в свой рюкзак. Тардю писал:

 

     Если после подписания мирного договора Кель получит самоуправление, Страсбург неминуемо будет задушен. Мы потребовали, чтобы в течение нескольких лет у Страсбурга было время для организации, а поэтому оба порта должны находиться под одним управлением.  Было много возражений: Кель был немецким городом и не должен управляться французской администрацией. (Peace, p. 273).

     В конце концов Кель был подчинён французскому правлению.

* * *

     Союзники недолго думали, что хозяева Эльзас-Лорана будут удовлетворены, и их алчность поутихнет. Но Эльзас-Лоран был только аперитивом. Для французских политиков победа над Германией означала возможность мести и стяжательства. Эльзас-Лоран был политической платформой в течение 50 лет. И для них было нормой то, что Германия

 

356

будет вынуждена страдать по максимуму, а они получат предельную прибыль. После Эльзас-Лорана будут ещё и главные блюда: Саар и Рейнланд. Будут ещё и сопутствующие блюда в Бельгии и Люксембурге и даже попытка прососаться к Голландии. Все эти претензии были мелодраматически заилены в 1891-м Виктором Гюго на Ассамблее в Бордо, где он стенал об "Утрате" Эльзас-Лорана: "И всё-таки придёт день, когда Франция поднимется. Могучим ударом она отвоюет себе Страсбург и Мётц. Всего эти два города? Нет, она возьмёт Кёльн, Майнц, Кобленц и Триер".
    Французские политики кормились от этих строк с 1871-го и ждали, по словам Пуанкаре, "Божественной минуты". Этой "божественной минутой" оказался 1919-й.