На главную

Леон Дегрелль. Гитлер: рождённый в Версале. + 77-79 главы
(развернуть страницу во весь экран)

Глава 77
Слепые репарации

 

     История сыронизировала, когда бескомпромиссность Союзников в "выжимании германского лимона, пока не запищат косточки" принесла Германии неожиданную выгоду. Обременённые астрономическими репарациями, немцы были вынуждены работать день и ночь. И аксиома о том, что благосостояние нации определяется её производительными силами, оказалась ещё раз подтверждённой: Германия выжила. А с другой стороны Союзники, особенно французы, практически раскатали рукава в ожидании поступления бесконечных миллиардов.
    О притоке миллиардов долларов трезвонили столь сильно, что в общей атмосфере верх взяла лень; производство упало до опасно низкого уровня. Зачем работать, если несказанные миллиарды упадут, подобно манне небесной?  Похоже, что если бы Версальский Договор не гарантировал Франции германские миллиарды, то к началу 1940-го, когда она оказалась побеждена Вермахтом за считанные недели, она была бы гораздо более жизнеспособной.

    Франции выпало несчастье пойти за манящими миллиардами демагогами в 1920-х и евреем-марксистом леоном блюмом в 30-х, раздатчиками иллюзий и пораженчества. Упадок Франции за эти двадцать лет скверного правления был ужасающим. Но немцы, несмотря на посредственное правительство 1920-х, не прекратили работать. Осаждённая со всех сторон, Германия во избежание недопустимой ситуации полагалась лишь на свои силы.
    Союзники полагались на иллюзии, немцы - на труд. И для реализации своих иллюзий Союзники набросились на Германию подобно гарпиям, захватывая её рудники, заводы и патенты. Статья 8 Пункта 3 Договора отдавала Союзникам торговый флот Германии (военный флот британцы уже прикарманили): "Германия передаёт Союзникам все суда торгового флота водоизмещением свыше 1 600 тонн и одну четверть рыболовецкого флота".

    Это условие распространялось не только на суда, ходящие под германским флагом, но и на любое судно, принадлежащее германским гражданам, даже ходящее под иностранным флагом, что в открытом море, что в сухих доках. Германии была обязана строить для Союзников судов общим водоизмещением 200 000 тонн в год. Это составляло более половины предвоенного судового производства Германии. У Германии не окажется достаточного количества судов для

 

445

ввоза  необходимого ей импорта. Это было явной мерой принуждения Германии полагаться для осуществления торговли и поставок на иностранные суда. Бизнесмены иностранных морских грузоперевозок ухватились за возможность требовать сверхъестественные тарифы, которые немцы оплачивали в твёрдой валюте. Предела в этом не было и, по словам Кейнса, они требовали "столько, сколько могли выжать". ("Экономические последствия мира", стр. 62).
    После конфискации германского торгового флота Союзники приступили к конфискации германской частной собственности по всему миру. В ходе прошлых войн частная собственность иностранцев изымалась до ратификации мирных договоров, после чего возвращалась законным владельцам. Однако, на этот раз германская собственность конфисковывалась навсегда: державы Союзников приняли на себя право владеть активами граждан Германии или расходовать их, включая кампании. которые они контролировали.  (Статья 267 Б).

    Эта повсеместная экспроприация осуществлялась без какой-либо компенсации владельцам (Статьи 121 и 297 Б). И, словно этого было недостаточно, германцы остались ответственными за обязательства и займы по активам, которые у них изымались. Прибыли же оставались в руках Союзников. Так, германская частная собственность была конфискована Союзниками в Китае (Статьи 129 и 132), в Таиланде (Статьи 135-137), в Египте (Статьи 148), Либерии (Статьи 135-140) и многих других странах.
    Германия также исключалась из инвестиций капитала во все соседние с ней страны и была вынуждена лишиться всех прав "независимо от её статуса в этих странах". Союзникам был предоставлен свободный доступ на все немецкие рынки без малейших тарифов, в то время как продукция, произведённая в Германии, преодолевала высокие иностранные тарифы и барьеры. Статьи 264-267 устанавливали то, что Германия "гарантирует на пять лет Союзникам и их сателлитам статус наций наибольшего благоприятствования". У Германии, разумеется, такого статуса не было.

    Всего таких наций было 27 - большинство торговых наций мира, уполномоченных экспортировать в Германию всё, что желали, не платя за это ни цента. Германские же товары подвергались бесчисленным таможенным мытарствам. Вильсон не мог ничего с этим поделать, но предупреждал своих коллег: "Джентльмены, мои эксперты и я считаем такие меры неправильными. Мы полагаем, что вы пострадаете от них первыми".
    Союзников это не тронуло. Они взяли под свой контроль германские таможни на Рейнланде, а также на крупных германских реках. Рейн, Дунай, Эльба и Одер оказались под контролем комиссий Союзников. Во всех этих комиссиях германцы оказались в меньшинстве. Иностранцы, не имеющие ни малейшего представления о германской экономике председательствовали, наделённые диктаторскими полномочиями. Кейнс исследовал этот речной грабёж:

 

    В каждом случае для помещения Германии в положение меньшинства  было организовано представительство. Комиссия на Эльбе предоставляла Германии четыре голоса из 10, на Одере - три из девяти, на Рейне - четыре из 19-ти. Многие из местных и внутренних отношений Гамбурга, Магдебурга, Дрездена, Штетина, Франкфурта и Бреслау были подчинены иностранной юрисдикции. Ситуация была аналогична тому, как если бы державы континентальной Европы взяли под контроль Комитет Темзы или порт Лондона.

 

446

    Статьёй 339 Договора предписывалось, чтобы 20% речных перевозок были выбраны по принципу "организованных наиболее недавно" и конфискованы Союзниками. По статье 358 Союзниками  было монополизировано даже право на воду. 
    Столь же всеобъемлющим было ограбление угольных и железорудных шахт Германии - столпа её экономики; британцы захватили германские ВМФ и столь же жульнически передали Польше восточную Верхнюю Силезию. Германия неожиданно лишилась 61 миллиона тонн производимого ей угля: 3,8 миллиона в Эльзас-Лоране, 13,2 миллиона - в Сааре и 43,8 миллиона тонн - в Верхней Силезии. Довоенное производство угля в Германии составляло 191,5 миллионов тонн, после конфискации от него осталось 118 миллионов.

    Вдобавок, правительству Франции Договором было гарантировано 80 000 тонн сульфата аммония, 35 000 тонн бензина и 50 000 тонн гудрона. Германия расходовала до войны 139 миллионов тонн угля. Статья 8 Договора требовала от Германии ежегодно экспортировать Союзникам 40 миллионов тонн. Это составляло почти треть от того, что Германии требовалось для собственных нужд. Кейнс заявил: "Германия не в состоянии гарантировать ежегодную передачу 40 миллионов тонн угля. Министры Союзников, заявляющие о полной способности Германии к этому, лгут собственному народу".
    Союзники намеревались полностью подчинить промышленность Германии исключительно собственным нуждам. Это было совершенно аберрантно: Германия не могла делиться углём, необходимым для выживания её собственной промышленности. Кейнс был совершенно недвусмысленен:
    "Германия, если ей суждено существование как промышленного государства, просто не может экспортировать уголь в ближайшие годы... Каждый миллион тонн, уходящий из Германии, делает это ценой закрывающейся фабрики".  ("Экономические последствия мира", стр. 81).

    Германия оказалась в ситуации, граничащей с голодом. Именно в этот момент Союзники решили конфисковать значительную часть оставшегося в Германии скота. Американский представитель Томас Ламонт описывал это событие с явным негодованием:

 

    Немцев заставили передать скот, лошадей, овец,     коз и т. д.
.... по Германии прокатилась волна протестов, когда во Францию и Бельгию забрали дойных коров, лишая тем самым немецких детей молока. ("Что случилось в Париже",  стр. 220).

 
   
Сокращения рациона были таковы, что 60 000 рурских шахтёров отказались работать сверхурочно, пока им не заплатят, хотя бы маслом. Когда то, что Германия не в состоянии выделить уголь, условленный Договором, стало очевидно, Союзники снизили его количество с 43 миллионов тонн до 20-ти.
    В 1918-м Германия получала 75% железной руды из Эльзас-Лорана: 21,1 миллион тонн из национальных 28,6 миллионов. Для того, чтобы обеспечивать работу своих заводов, Германии следовало получить разрешение на обмен своего высокосортного вестфальского угля на уголь из её прежней     провинции Эльзас-Лоран. Без подобного обмена металлургическая промышленность Германии была обречена на остановку. Но правительство Франции стояло насмерть против любых соглашений, представляющих угрозу их вновь приобретённым металлургическим комбинатам. Кооперация, которая могла помочь обеим странам, уступила

 

447

место ожесточённой     конкуренции с контрпродуктивным дублированием. В конечном итоге французское правительство оказалось в проигрыше, но снова ненависть возобладала над здравым смыслом. Кейнс дал этому философский комментарий: "Народы придумывают способы для обеднения друг друга и причинения вреда. Личному счастью  они предпочитают ненависть.  ("Экономические последствия мира", стр. 87). Тардю рассматривал потери Германии в производстве стали как победу своей политики ненависти.

    Союзники, отнявшие у Германии флот, были охвачены тем же духом. Тардю объяснял это так: "Мы не хотели денег в качестве компенсации за потопленные суда; мы хотели суда, чтобы делать деньги".  ("Мир", стр. 450). Британцы захватили флот общим водоизмещением в 2 миллиона тонн, а французам досталось 410 000 тонн. И теперь, если немцы хотели доставить голодающему населению провизию, им приходилось платить золотыми марками за пользование собственными конфискованными судами.
    С другой стороны, когда Германии приходилось экспортировать уголь по условиям договора, она кредитовалась лишь на треть его рыночной стоимости. Остальные две трети списывались, по каплям уменьшая миллиарды, которые Германия была обязана выплатить по репарациям. Это было полнейшим произволом, а в свете страданий немецкого населения (дети умирали от холода из-за нехватки угля), это было совершенно аморально.

    Тардю, масонский гроссмейстер, когда читал гроссбух Союзников, испытывал к его мелкому шрифту снисхождение и братскую любовь:

 

    Германский капитал пострадал по-разному, начиная с конфискации его заграничных активов. Около 5 миллиардов [марок] было получено с его реальных активов. Активы, секвестрированные Союзниками и их сателлитами, составили от 11 до 13 миллиардов, а иностранные займы - до 2 миллиардов; всего 20 миллиардов. Займы, предоставленные Германией Союзникам, составляют 12 миллиардов, не могут быть вычтены из этих потерь, так как Статья 261 Договора передаёт их Союзникам. Тем самым потери германского капитала  за границей доходят до уровня 20 миллиардов.
    К этим 20 миллиардам можно добавить другие, легко подсчитываемые потери: уничтожение скота - 20 миллиардов, убытки от российского вторжения в Восточную Пруссию - 2 миллиарда. Согласно Статье 235 Германия должна выделить Союзникам до 1 мая 1921-го 20 миллиардов золотых марок или эквивалент этого в виде судов, скота, произведённых товаров и т. д.... Всего это означает потерю для Германии 62-миллиардного капитала. ("Мир", стр. 358)


    Но, хотя Тардю и Союзники были  удовлетворенны германскими потерями в 105 миллиардов марок, как и дополнительным бременем в 151 миллиард марок в виде военных займов (это было ужасное, но "подобающее" наказание), они хотели ещё и  того, чтобы Германия придерживалась всех условий Договора. Это было абсурдом, на который способна лишь слепая ненависть. Союзники выступали рабовладельцем, одержимым ненавистью, и разрывались между желанием умертвить своего раба и получением от него высокой производительности.
    Германия, лишённая своих активов, своего угля, железа, скота и флота, должна была продуцировать миллиарды для компенсаций победителям. Тардю изобрёл формулу - "снижение германского потребления". Согласно Тардю, находящиеся на грани голодания

 

448

немцы ели слишком много и слишком много всего потребляли. Германии было велено затянуть ремень на одну треть - с 33 миллиардов до 22,8 миллиардов. Но что эти пустяковые 10,2 миллиарда марок составляли от общего долга в сотни миллиардов? Каплю в море, которая, однако, вызвала жестокие лишение у большинства немецкого населения.

    А тем временем британские и французские избиратели вопили о "гуннских миллиардах". Политики ввергли их в безумие алчных ожиданий, подбили к скандированию "Гунны будут платить". А если нет, то политики на это обещали: "Мы пойдём в Германию и поможем себе сами".

* * *

    Тардю заявил избирателям:

 

    Наша добыча руды подскочила с довоенных 21 миллиона тонн до 43 миллионов, производство чугуна - с 5 до 10,5 миллионов тонн, стали - с 4,5 до 9 миллионов тонн. Шерсть поднялась на 25%, а хлопок - на 30. Возврат Эльзас-Лорана поставил нас вровень с Германией по производству чугуна, которого она производила втрое больше нас, и с Великобританией, которая производила вдвое больше. Мы - первые по железной руде, вторые по чугуну и стали. Мы можем экспортировать до 20 миллионов тонн железной руды. Наш экспорт хлопка в одночасье удвоился. Сегодняшнее благосостояние, а прежде всего - благосостояние завтрашнее, является последствием Версальского Договора.


    Благодаря трофеям Версаля правительство Франции отстроило большинство повреждённых войной регионов Франции, но всё равно требовало всё больше и больше миллиардов. И, хотя война не шла на стороне Британии, её политики были не менее требовательными, чем французские. Ллойд Джордж пообещал своему электорату потребовать от Германии 120 миллиардов долларов. Вильсон робко предостерёг его, что такие требования будут "противоречить тому, к ожиданию чего мы подводили врага и теперь мы просто не сможем изменить наш образ мыслей, так как сила - на нашей стороне".  ("Что случилось в Париже", стр. 211).
    К относительному счастью для Германии, Ллойд Джордж был истинным политиком, адептом обмана и нарушения предвыборных обещаний. Реальность заставила его снизить свои требования до 10 миллиардов, которые были числом, первоначально подсчитанным Джоном Мэйнардом Кейнсом.

    Французские же политики не были склонны к компромиссу: ненависть была их единственной реальностью. Они требовали от Германии выплатить 350 миллиардов долларов. Но пресса считала эту величину скандально заниженной. И лишь некоторые французские делегаты выражали свои сомнения, и то приватно: как от цыплёнка можно получить тонну мяса? Но их разорвали бы в клочья, если бы они выразили свои взгляды публично.
    Американские делегаты пытались умерить эти фантастические требования, но напрасно. И в конце концов Вильсон сдался: "Французское правительство отправилось в плавание по опасным морям, полагаясь на популистские чувства. Оно плывёт по ветру".

 

 

 

Глава 78
Во всём виновата Германия

 

    Союзники не могли договориться о цифре всего объёма репараций. Американская делегация была скептична к астрономическим цифрам, предъявленным Тардю и его приспешниками, но не сделала ничего, чтобы снизить их. Вместо этого она решила не уточнять цифры, а оставить это комиссии, названной "Постоянная Конференция по репарациям". Эта комиссия была мусорным баком для сорванных соглашений и переговоров.
    Её официальное и благозвучное название было призвано обеспечить впечатление того, что проблемы ей решались. На деле же это было способом для трусливых политиков передавать предписания Версальского Договора в руки безликих бюрократов. Конференции были выданы чистые чеки, на которых она могла писать любые цифры, которые ей казались подходящими. В Договоре утверждалось:

 

    Договор определяет ущерб, который Германия обязана возместить, не указывая сколько или как она будет платить... Определение всего объёма, вменяемого Германии, передаётся в ведение Постоянной Конференции по репарациям.
... Конференция определяет объём, какой бы он ни был, безотносительно платёжеспособности Германии


    Так решения конференции стали окончательными и обязательными. Будет ли Германия в состоянии платить? Это никогда не стояло в качестве повестки дня на конференции. Однако, был предусмотрен случай, когда Германия не сможет платить вовремя: в Германию будет осуществлено вторжение. С "гуннами", как немцев называла британская и американская пресса на протяжении всей конференции даже не консультировались, не смотря на то, что Вильсон это торжественно гарантировал. Германское Верховное Главнокомандование никогда не получало приёма у своего аналога у Союзников.
    Решения мирной конференции передавались германцам лишь тогда, когда были одобрены Союзниками, подобно тому, как судья зачитывает смертный приговор, с той лишь разницей, что судебное решение принимается на основании закона, при наличии адвоката, представляющего обвиняемого, а также с обязательными свидетелями.

    В случае мирной конференции обвиняемому ни разу не разрешили показать своё лицо, ни предложить кому-либо хоть какую-то защиту. Все обвинения принимались как непреложные факты.

 

450

    Даже на судебных процессах инквизиции (оказавшейся совершенно гуманным институтом, приговорившим к смерти не более нескольких десятков преступников, очернённым талмудистами из-за призывов к испанцам о сохранении чистоты крови - прим. перев.) обвиняемому в ереси, с капюшоном на голове, было разрешено присутствовать на всех публичных разбирательствах. В Париже не было ни капюшона, ни дебатов: текст обвинения просто вручался "виновным" немцам.
    Граф Брокдорф, представитель Германии, был шокирован, когда комиссия Союзников не указала сумму, которую Германия была обязана выплатить по репарациям. У Союзников на руках был чистый чек, и даже германское предложение об удвоении суммы, названный Кейнсом, было встречено Союзниками негативно. Это составляло 100 миллиардов золотых марок - в 25 раз больше того, что германцы наложили на Францию после франко-прусской войны 1870-71-го.

    Тогда Германия вторглась во Францию и безусловно выиграла войну. В 1918-м, ко времени перемирия, Союзники не преуспели даже в том, чтобы поставить носок на немецкую землю. Наоборот, маршал фон Гинденбург контролировал с немецкими войсками Бельгию и часть территории Франции. Германцы сложили оружие потому, что поверили в условия, сформулированные Вильсоном. Союзники же нарушили слово Вильсона.
    И теперь, после бесчисленных надувательств и предательств, Германия пала до положения умоляющей Союзников назвать цену их наказания. Союзники же не только не пришли к решению о сумме, но даже не знали, как эти мультимиллионные репарации будут поделены.

    После долгих дебатов Ллойд Джордж заявил следующее: "Я предлагаю, чтобы Франция получила 50% от того, что будет платить Германия, Великобритания - 30%, а остальные страны - 20. Эти пропорции дают Франции значительные предпочтения. Но перед лицом британского общественного мнения я не могу снизить долю, которую я оставил Великобритании".   Это предложение инициировало яростные споры.
    Британцы, которые уже столь щедро помогли себе сами ещё перед договором, могли быть более щедрыми к неощутимым процентам химерических миллиардов.  Тардю, ослеплённый ненавистью и алчностью, игнорировал предложение Ллойд Джорджа. Он послал своего министра финансов Лушёра в атаку:

 

    Лушёр заявил о неприемлемости этого предложения. Он напомнил о том, что Франция уже пошла на компромисс,  особо не рассуждая о приоритетах. Его окончательное предложение: 56% Франции и 25% Великобритании. (Peace, p. 388)


    Этот спор, более достойный торговцев на средиземноморском базаре, чем лидеров цивилизованных западных наций, мог длиться месяцами. Союзники и их сателлиты единодушно требовали увеличения своего процента от шкуры Германии. Правительство Австралии вопило о том, что потеряло "больше людей, чем Соединённые Штаты" и поэтому достойно бо'льших денег. Если бы Австралия настояла на своём суверенитете и отказалась участвовать в войне Британии, этот вопрос не возник бы.
    Новая Зеландия тоже требовала денег за потерянных людей. Ллойд Джордж удостоил их доброго слова: "Я прошу вас подумать об этих маленьких, но храбрых нациях". Наконец, после сотен часов желчных препирательств из-за жалкого процента, Тардю согласился на 55%, а Ллойд Джордж - на 25. Тардю слегка пошёл на компромисс, так как договор даже не включал его претензии на возмещение ущерба в процентах: "Эти проценты не включают наши потери домашнего скота, матчасти и собственности".

 

451

    Тардю и Клемансо с ходу отмели предложенные Германией 25 миллиардов долларов, так как желали "репараций", которые ввергли бы Германию в постоянно приниженное положение, во что они заставили поверить свой электорат. Аллин Эббот Янг, делегат в Версале от США, объяснял:

 

    Дискуссии были в основном политические, а их результаты - скорее отдалёнными. В этих переговорах об экономическом состоянии Германии имело значение то, что они оказывали непосредственное влияние на прессу, [французскую] Ассамблею и франццузский электорат. (What Happened in Paris, p.
232)


    Клемансо двигали две цели: избраться президентом Франции и опустить Германию любыми способами. Его бескомпромиссность привела к отречению и графа Брокдорфа, и Джона Мэйнарда Кейнса. Еврей клоц, член Кабинета министров, считал сумму в 25 миллиардов долларов лишь депозитом, одним из многих: "Эта цифра - лишь депозит от общего долга, подлежащего выплате ежегодными взносами до 1988-го". И, хотя о том, сколько будет выплачено, упоминания не было, клоц хотел, чтобы это составило не менее 200 миллиардов долларов золотом.
    Так, на протяжении 70 лет одно поколение немцев за другим должно было оставаться рабами для удовлетворения клоца и его патронов-банкиров. Постоянная Конференция по Репарациям установила план платежей, согласно которому Германия в качестве первоначального платежа"выпустит платёжные обязательства на 100 миллиардов золотых марок" .

    Конференция была уполномочена изменять эту сумму в любое время по своему желанию и обладала правом принуждения её взыскания любым удобным для неё способом: Конференция будет принимать решения, не будучи связана никакими регламентами, законами, правилами или нормами. Её полномочия признаны Германией по Договору. Её главным обязательством будет контроль экономики Германии, её финансовых операций, её активов, её производственных возможностей - отныне и в будущем.

 

    Решения Конференции отныне будут исполняться без каких-либо иных формальностей. Она будет уполномочена изменять по своему усмотрению любые законы Германии и налагать любые финансовые, экономические и военные санкции в случае несогласия Германии с этими правилами. Германия обязуется впредь не воспринимать эти санкции, какими бы они ни были, как недружественные действия.(Tardieu, Peace, p. 350-351)


    Так Конференция, поддержанная могущественными банками, получила абсолютную власть над жизнью и смертью Германии, причём далеко не тем способом, как эти же банки реализуют свою власть над нациями всего мира сегодня. Они решают,  когда должны иметь место затягивание поясов, девальвация, рецессия, депрессия или смена политики, а также санкции против непокорных. Кейнс так подытожил полномочия конференции:

 

    Это - арбитр экономической жизни Германии, принимающий решения относительно её импорта сырья и продовольствия, её налогов и т. д. Германия - больше не государство. Она стала коммерческой организацией, поставленной своими кредиторами под контроль доходного агента. У Конференции, будущей штаб-квартирой за пределами Германии, будет гораздо больше власти, чем в своё время у Кайзера. При подобном режиме немецкий народ будет на много лет лишён своих прав и частной собственности в гораздо большей полноте, чем любой народ во времена абсолютизма. Он будет лишён свободы действий, а также возможности любого индивидуального прогресса, и экономического, и даже морального

    Об этом de facto правительстве Германии, расположенном в Париже, Клемансо сказал:

 

452

  "Ситуация, созданная Договором, развивается, и мы намерены получать от неё выгоду".
    Кроме контроля экономики и политики Германии, Клемансо хотел на многие годы взять под контроль вооружённые силы Германии. Но его коллеги среди Союзников выразили явное несогласие с такой  точкой зрения. Они не видели смысла в оккупации Германии, когда репарации были уже наложены. К тому же народы большинства стран Союзников устали от войны и для политиков было неразумно отправлять войска из дома, когда мирный договор был уже подписан.

    Клемансо, отвергая предложение Германии в 25 миллиардов долларов, был себе на уме. Он хотел окончательного отделения Рейнланда от Германии, которое он мыслил после продолжительной военной оккупации. Но интриги генерала Манжена  расстроили долговременные планы Клемансо. Однако, Клемансо на конференции утомил по этому вопросу всех и получил неохотное согласие на продолжение оккупации Рейнланда.
    Он очень мудро сделал вид, что идёт на компромисс, позволяя комиссии решать судьбу Германии и следить за получением репараций, но в обмен на это он получил право назначить одного из своих людёй её председателем. И, так как все решения комиссия должна была принимать единогласно, то Клемансо получил косвенно право вето на её решения.

    Легковерные люди могли повестись на то, что Четырнадцать Пунктов Вильсона, принятые Германцами и Союзниками в качестве основ для мирного договора, послужат и основой для нового века - без аннексий или контрибуций.    Но это оказалось иллюзией. Согласие Союзников не стоило ровным счётом ничего. Оно было лишь уловкой для разоружения Германии с целью проведения своей политики корысти, алчности и мести.
    Союзники выиграли войну хитростью - войну, начатую из-за общепринятой у них политики меркантильной прожорливости. Ни в одном из их действий не было и малейшего намёка на идеализм или хоть какие-то принципы. Бенефициарами этого колоссального кровопролития стали банкиры, масоны, коммунисты и евреи. Миллионы и миллионы шли на смерть, подгоняемые патриотизмом, цинично взвинченным ведущими финансистами и их подельниками.

 

 

Глава 79
"Всё было ужасно”


    Одним из последних действий Версальского Договора было нанесение Германии калёным железом клейма "вины". Германия была выставлена перед миром столь зловещей, что для искупления её злодеяний не могло быть найдено адекватного воздаяния. Это было единственным способом оправдания расчленения и грабежа Германии, не имевшего прецедентов в европейской истории. Оправдать своё отношение к "монстру" Союзники могли лишь в том случае, если Германия понесёт всю вину той той войны, как пятно первородного греха, если будет обвинена в наихудших преступлениях.
    Таким был образ мыслей мстителей. Британские пропагандисты придумали длинный список "преступлений Германии", который использовался и обновлялся в ходе всей войны, как для введения несчастного пушечного мяса в состояние высшего негодования, так и ввержения наивных третьих стран в войну на своей стороне. Сегодня не найдётся ни одного серьёзного историка, который бы возлагал всю вину за ПМВ на Германию. Несомненно то, что Кайзер был пустомелей и мог бы получше приглядывать за развитием событий в Австрии в 1914-м вместо того, чтобы прохлаждаться на своей яхте "Гогенцоллерн" в течение трёх недель в далёкой Норвегии.

    Тем не менее, британская алчность, французская жажда мести и панславистские интриги и провокации были в гораздо большей степени ответственны за войну, чем всё бахвальство Кайзера Билла. Пуанкаре, злой и посредственный маленький человек, в своей  роли президента Франции сделал для разжигания войны всё, что мог. Даже де Голль позднее признавал, что война преследовала "сокровенные надежды" Пуанкаре.
   И, хотя перст исторической очевидности указует на Союзников, среди последователей Союзников 1919-го всё ещё существуют сомнения на этот счёт. Именно они попались в ловушку лжи, приведшую ко Второй Мировой войне, и снова попались, оправдывая свою ответственность в массовых убийствах.

    И, если сегодня историки признают правду об истоках ПМВ хотя бы в академической тиши, то в 1919-м отношение к ней было совершенно иным. Виновность Германии и совершённые ей преступления были вопросом веры. Сомневаться в этом было немыслимо, если только не захотеть получить клеймо предателя или хуже того. Британсакая пропагандистская машина наделала ужастиков сообразно вкусу населения каждой страны.

 

454

    Они были пушечным мясом, и их надо было убедить. В течение четырёх лет кухня лондонских пропагандистов будет без устали "вешать лапшу" на уши миллионов доверчивых граждан. С больших заголовок передовиц пресса будет изливать неимоверную ложь о сёстрах бельгийского Красного Креста, убитых гуннскими расстрельными командами, она будет описывать маленьких девочек, молящихся Богородице, чтобы она вернула их братьям руки, отрубленные тевтонскими варварами. Будут ещё и гуннские субмарины, постоянно ищущие американских женщин и детей, чтобы отправить их на дно морское. И, если сегодня эта ложь кажется смехотворной, то в 1919-м она ввергла народы в непрерывную антинемецкую истерию.

    Циничный британский истэблишмент использовал эти истории для оправдания жизней, пожертвованных англичанами и шотландцами, а после войны те же истории оправдывали подчинение и расчленение Германии. Одна из всего комплекта самой наглой лжи проявилась в качестве Статьи 231 мирного договора:

 

    Правительства Союзников и их сателлитов заявляют, а Германия признаёт, что Германия и все её союзники ответственны за все потери  и ущерб, понесённый правительствами Союзников, их сателлитов и народов от войны, навязанной им агрессией Германии и её союзников.


    Так Германия стала ответственна за всё и была вынуждена подтвердить то, что признаёт свою ответственность за всё. Следующей была Статья 232:

 

    Правительства Союзников и их сателлитов требуют, а Германия соглашается, что гражданскому населению каждой Союзной державы и сателлита, понёсших ущерб за период, когда она была в состоянии войны с Германией, из-за вышеупомянутой агрессии как на земле, так и на море и в воздухе, будут выплачены репарации.


    Когда формулировки и их смысл стали в Германии общеизвестны, нация была шокирована. Вот суть обращения президента рейхстага: "Случилось невероятное. Наши враги представили нам договор, превосходящий своей жестокостью всё самое пессимистичное, что любой из нас мог представить". Эти слова были произнесены социалистом, который вместе с другими социалистами 9 ноября 1918-го провозгласил Германию республикой.
    Они не были друзьями имперского режима, который сменили, но и они были ошеломлены суровостью Договора. Они не могли понять того, как эти самоназначеные поборники демократии могли обременить своих коллег по демократии с такой ненавистью и алчностью. Кайзер бежал в комфорт своего голландского поместья, а они остались, чтобы нести вменяемую ему вину. Неужели их коллеги-демократы не риняли  во внимание то, что они уж шесть месяцев, как свергли Кайзера?

     Победители не приняли это в расчёт ни в малейшей степени, и по милости их добродетели весь немецкий народ оказался ответственным за это войну. Для социалистов, заявивших о своём представительстве народа, это было тяжёлым ударом.

 

455

    Доктрина договора о коллективной вине была беспрецедентным абсурдом. Немецкий народ был нисколько не более повинен в начале, ходе и концовке войны, чем французский, английский или русский. Никто из них и слухом не был посвящён в заговоры и контрзаговоры их соответствующих правящих классов; никто из них и близко не был посвящен в секретные переговоры и соглашения, развязавшие войну. Весь народ оказался пушечным мясом для интернациональных банкиров и их прислужников - политиков.
    Опьянённые лживой пропагандой, они ринулись на смерть миллионами. С обеих сторон простой народ оказался самой пострадавшей стороной. Развращённые высшие   финансовые круги разжирели на этих горах трупов ещё более. И простой народ Германии, словно он не настрадался вдосталь, оказался вынужденным нести всё бремя наказания со стороны Союзников. Он подчинялся законам, поэтому был вынужден платить, чтобы оставаться в его поле.

    Из руководства Германии 1914-го в правительство 1919-го не попал никто. Социалисты, противостоявшие им, были теперь обязаны платить. Никто из тысяч немцев или французов не мог объяснить, за что они сражались друг против друга. Они могли лишь повторять лозунги, которые в них втемяшили, но по сути они воевали за своё отечество, не вдаваясь в причины этого. И если их лидеры оказались бесчестными негодяями, то им попрекнуть себя в чём-либо причин не было.
   
Версальский Договор ударил по самому благородному, что было в немецком народе, он был несправедливым, возмутительным, унизительным и нетерпимым. Шейдеман вопрошал 6 июня - в день подписания Германией договора: "Какой честный человек, не говоря уже о немцах, на основании закона уважающий этот контракт, может принять такие условия? Какая рука не отсохнет, подписавшись для себя и для других под такими кабальными условиями?"

    Шейдеман хотя бы не станет подписывать этот договор: "Я никогда не поставлю здесь своё имя" - заявил он в Рейхстаге, - "под договором, по которому мы соглашаемся с темя. что враг может делать с нами всё, что захочет. Я никогда не поставлю своё имя под договором, покрывающим немецкий народ позором".(Scheidemann, The Collapse, p. 274). Шейдеман предложит своим министрам: "Мы должны искренне и открыто заявить Антанте: "То, чего вы просите - немыслимо. Если вы не понимаете этого, вам остаётся лишь прийти и занять Берлин. Не просите от нас сделать для вас эту работу; не просите нас стать палачами нашего собственного народа". (там же, стр. 275).

    Союзники с презрением отвергли предложение Шейдемана. В Берлине продолжался правительственный кризис. Никто не хотел делать "постыдную работу" подписания договора. Наконец, президент Эберт обратился к малоизвестным политикам для формирования нового кабинета. Матиас Эрцбергер был назван вице-канцлером и обрёл в импровизированном правительстве реальную власть. Он предложил полумеру: "Мы должны подписать договор, одновременно завив протест о том, что делаем это под давлением".
    В Рейхстаге почти единодушно ответили, что "будут бесчестно подписываться под соглашением, о котором мы знаем, что оно не может быть исполнено". Эрцбергер решил: "Я не вижу здесь никакого бесчестья. Если вы связаны по рукам и ногам и вас под дулом пистолета заставляют подписать соглашение о том, что через 48 часов вы улетаете на Луну, то почему же для спасения своей жизни не подписаться под этим? Эта ситуация идентична той, что с Мирным Договором". (Benoist-Méchin, vol. I, p. 340).

    Эрцбергер также заставил Рейхстаг поверить в то, что

 

456

он сможет смягчить самые жёсткие условия договора. "Требования Союзников - чисто формальные. Как только мы умиротворим их, они пойдут на уступки". Вице-канцлер действительно должен был разбираться в этом лучше после обхождения с ним Союзников в  после подписания в Ретонде договора о Перемирии.
     Но Рейхстаг убедить не удалось и Эрцбергер распустил слухи о неизбежности вторжения Союзников. Многие делегаты запаниковали и бежали. И в этих условиях страха и смятения Эрцбергеру удалось получить голоса, необходимые для столь "мутного" принятия Договора. Науманн, лидер националистов, предупредил Эрцбергера: "Вы нужны нам сегодня, но завтра мы Вас вышвырнем". 6 августа 1921-го юный студент Хейнрих Тилленсен убьёт Эрцбергера в Чёрном лесу.

    Когда германские делегаты были готовы покинуть Версаль, маршал фон Гинденбург, не намеренный подчиняться иностранным приказам, отправил президенту Рейха  прошение об отставке как главы вооружённых сил: "Я предпочитаю почётную смерть бесчестному миру"... "Как бы скорбно" - посоветовал он немецкому народу, - "вы бы себя не чувствовали, ваше мнение всегда будет второстепенным. Лишь ценой постоянного труда, осуществляемого в духе единства, вы сможете вызволить нашу бедную Германию из её нищеты. Я приветствую вас! Я никогда не забуду вас!" (Benoist-Méchin, vol. I, p. 364)

    Два делегата от Эрцбергера прибыли в Париж. Их отель был немедленно обнесён колючей проволокой. 28 июня 1919-го их ввели в Зеркальный Зал в Королевском Дворце Версаля. Бледным германскому делегатам, опустившему глаза, дали перо и показали, где расписаться. Боязливо они поставили свои фамилии под "Диктатом" Союзников - под таким именем Договор стал известен в Германии.
    Так бандой посредственных и неразборчивых людей было закреплено решение о судьбе Германии. Есть некоторая ирония в том, что они выбрали для того, чтобы завершить свою жалкую и мелочную месть Версаль, символ величия Франции, которое её революционные менторы почти уничтожили.